Вальпургиева ночь

— Нет… не могу, – на изможденном выдохе Снежана закрывает лицо ладонями, отрицательно покачивая головой. Не страх то – скорее досада на саму себя. Яда чувствует чужую опустошенность, пусть и виду не подает; удивительно бесстрастна ведьма с болот: замечает больше, чем иные способны помыслить — а пропускать увиденное через себя, сочувствовать не обязана. — Чего ты не можешь? Суженого своего на ноги поставить? Боль причинить – не в могилу свести, – шипит колдунья, наблюдая, как сходят медленно с лица пальцы, расширяются зрачки, как замирает в груди еле слышный вздох. Горлица в стан угодила кошачий, ни дать ни взять. Не так уж и бесхребетна, впрочем, голубка: у дочери сельского старосты есть все шансы клюв подточить, пух прочь скинуть, очистив место для жесткого оперения. Соколицей уже не стать, но умерить до мыслимого предела врожденную прорву сочувствия вполне возможно. Пока что селянка лишь фырканья неодобрительного удостаивается: не поддаются ее суждения логике чернокнижницы, не ложатся на ведьмины принципы излишние сантименты. Эмоции мешают работать: немилосердно дрожит над телом рука с костяным ножом, коль знаешь, что под лезвие ляжет плоть человека родного; слезятся, горят глаза, застилает взор необъяснимая глупость, тянет предательски скулы, и шепот духов – беспокойных всполохов топи – в голове переходит в сумбурный гомон. Не союзник ты больше нечистой силы, но раб ее – а прислуживать Яда не намерена. — Да что ты такое говоришь, — шепчет Снежана. Колеблется, бедная: умом понимает, да сердце, жалостью груженое, перевешивает. — Правду. Быть может, не стоит так давить. Быть может, следует дать ей больше времени, да только его у Яды в обрез: поутру Снежана ввалилась в хижину с полубессознательным, снедаемым горячкой монахом – нареченным своим, как оказалось. От варки зелий колдунью одернули, о помощи воззвали – лесная отшельница узнала в крестьянке дочь главы того самого поселения, жители которого то и дело наведывались к близнецам за советами да настойками. Торфяным рвом и кольями сухостоя отгородились знахари от мира внешнего; отгородиться-то отгородились, но от человечества не спрятались бы и в самом чреве земли, подумалось Яде в ту роковую встречу. Как только выпустила Снежана из окоченевших пальцев горячую ладонь послушника, как опустилось отяжелевшее тело на тахту, еловыми иглами набитую, так началась для колдуньи кропотливая работа. Сердобольные причитания крестьянки мешались с бессвязным бредом больного, сумятицей в заклинания проникали – Яде оставалось лишь попеременно шипеть на обоих да толочь в ступке, не отвлекаясь, сухие травы. К нынешнему моменту стало тише – только вот сложностей не убавилось. В основы знахарства селянку, отдайте ей должное, посвящать не приходилось, но что от небогатых познаний толку, коль на крови струю да мясо живое без дрожи взглянуть не может? Ведьма, привечающая призраков и с хранителями лесными на равных беседующая, ткущая панацею из тьмы трясинных глубин напополам с туманным поветрием, и крестьянка, плетущая мучнистые косы по румяным округлостям караваев, казались людьми с абсолютно разных миров – докричаться до чужого полюса, дозваться чрез пропасть обычаев являлось задачей проблематичной. — Скоро Самайн, – неожиданно произносит Яда, смягчившись. В разряженной обстановке успехи Снежаны куда весомей – и это начинание необходимо поддержать. Но не слишком. До похвалы еще непочатый край работы. — Подобные нам – застрявшие меж двух материй, то ли блаженные, то ли прокаженные, чуждые небывалому, отторгнутые реальностью, – собираются в этот день, в час пограничный меж рябой осенью и ветрами зимы. С языка крестьянки едва не срывается слово «шабаш»: Яда опережает ее ставшим чуть громче голосом. — Святоше твоему, коль магией света избран, полезно бы с братией нашей познакомиться. О близнеце моем ты наверняка наслышана; зачастил на болота и волколак – самый настоящий, в зверя лесного перекидывающийся. Лежащий под кучей грубо тканых одеял Дэмиен мычит нечто невразумительное, возится обеспокоенно сквозь болезненный сон. Снежана кидается к нему с вымоченными в настое дубовой коры припарками. Яда улыбается уголками губ: в ее случае этот жест равен полноценной усмешке. — Кто? – слабо вопрошает послушник, точно сквозняк прошуршал по занозистым, забитым глиной и илом щелям. — Клокочет в груди, сам себя не слышу: кажется, ересь померещилась. — И правда, – кивает ведьма, и одному бесовскому князю известно, шутит она или серьезна, — не просто волколак, но вендиго: в дверь проходит с трудом, только пригнувшись, без разбору умнет что косулю, что человека. Последние, говорит, особенно вкусны под светом полной луны: наверное, предсмертный ужас как-то по особому отражается в стылых глазах. Добавляет, смею предположить, остринку, но мне-то откуда знать – только младенцев пробовать доводилось. Снежана хмурится, напряженно стиснув повязки, а Дэмиен бледнеет, косясь опасливо на ступку с молотым сухостоем. Ожидал узреть на дне перетертые зубы девственницы, сушеное кошачье сердце и вяленые жабьи глаза, не иначе. В кои-то веки колдунья улыбку не сдерживает. Грядущие события обещают быть колоритными: пожалуй, Яда и впрямь заинтересована.

***

Перед полнолунием дневному небу не скрыть щербатую грудь луны; вдоволь напившаяся холодных отсветов звезд, впитавшая соки поблекшего – на одну только ночь, - неба, она глядит серо-желтым глазом издалека, из-за грани, сквозь безграничность осенней тверди. Перед полнолунием Гриша как никогда един с волчьей сущностью – и городской рынок оглушает его. Наваливается, точно резкий хлопок открытой в полнейшей тишине, добротно встряхнутой бутылки кваса. Не растворяется в полноте других ощущений, но сливается с ними в гулкий звон, в пряный поток песка во рту, и мимолетное дыхание ветра лижет жгуче, точно соленой водой по ссадине. Небесный глаз вот-вот раскроется – человеческие чувства уступят место звериным, в разы более чутким. Ярмарка пахнет скошенной травой и сушеным иван-чаем, тягучим, сладковатым; блестит на солнце кадушками с медом невообразимых оттенков: от величавого янтарного до густого гречишного, темного, запершего под стеклянной гладью россыпь прозрачных пузырьков. Шмели жужжат в унисон с гомонящей толпой – и уносят на мохнатых лапах восковые налеты перги, шлейф ромашки и пыль вихрастых кедровых шишек. Небесный глаз пробуждается в канун Самайна – не только волколака магия колет беспокойным предчувствием. Январь готовится встречать потусторонних гостей – тех самых, что дланью незримой склоняют под знахарский нож целебные стебли, тех, кто сгущают туман над болотами, отводя копья инквизиторов и взгляды дознавателей. Скупает целитель букеты душистых сборов, узлы пеньковых нитей, причудливых форм склянки да фляги, сдобу из даров щедрой жатвы: негоже незримых путников пустыми столами встречать. За городскими стенами площадь от торговых палаток ломится – не сравнить с субботним базаром в селе, жители которого настолько привыкли к странной силе отшельников-близнецов, что бесцеремонно оной пользуются. Кресты центрального собора с любого конца площади глаза слепят, стража вдоль лавок прохаживается неспешно; Григорий сопровождает знахаря – выродкам колдовским надобно вместе держаться. Да и подзаработать перед зимовкой не будет лишним: то там, то здесь к столбам прошения пришпилены, грамоты на ветру шелестят. Хоть импа из хаты выкурить да стаю баргестов за местным кладбищем разогнать – благодарность купеческая всяко звонче крестьянской милости. Рынок гудит. Рынок вибрирует от мычания выведенных к продаже коров и беспокойного топота рысаков. Гриша хлопает по широкой спине серого мерина в россыпи яблок-пятен, рассматривает оценивающе гравировку на скрепах недоуздка – сам увлекается резьбой в свободное от охоты время, чего уж греха таить. — Никак завитушки да лепестки цепляют взгляд? – хмыкает подошедший Январь, проведя пальцами по оттиску на серебре. Может себе, в отличие от оборотня, позволить. Григорий неопределенно ведет плечом, ничуть не оскорбившись. — Помолчал бы: вот уж кто от сухостоя вовек не разгибается. Январь поправляет сползшую на лоб бандану – прячет усмешку в невинном жесте, не иначе. Вдыхает полной грудью: пьянят ветра осенние, и воздух запахом предвкушения делится, не столь щедро, как с волчьим сыном, но все же выразительно. Гриша взвешивает мечи, перебрасывает с руки в руку кинжалы с удивительно теплыми рукоятями, – напилось ли дерево тепла десятков рук или живо само по себе, грея бегущим по венам-бороздам соком, – пока Январь крутится рядом с прилавков травника. Знахарь скуп на слова – по сравнению с бесперебойно лопочущим стариком-торговцем хладнокровие колдуна выглядит едва ли не грубостью. В ответ на тираду о достоинствах настойки из сосновых почек выходец с болот по-прежнему молча, но значительно кивает – и этого, в общем-то, достаточно, чтобы пожилой собеседник расцвел улыбкой пуще сушеных цветов чертополоха. Григорий вгрызается в крупное, с его кулак размером яблоко, пахнущее дымом. Опирается спиной о балку одного из многочисленных шатров, жует неторопливо, прищурившись: наблюдает, как Январь достает из подсумка монеты, торгуется, перебирает сухие букеты, расправляет скрутившиеся в причудливые спирали листья папоротника, и делает это прямо-таки любовно, ни единой крошки пыльцы не просыпав. Кто там, значит, пристрастием к завитушкам попрекал?..

***

— Ты, часом, не от утробы русалочьей? – спрашивает Яда, наблюдая, с какой манерой Снежана больного осматривает. — С чего ты взяла? — Движения пальцев твоих мягки – суть вода. В роду твоем существ речных не было? — Нет… - крестьянка задумывается, нахмурившись, и рука с припаркой замирает над дымящимся взваром. — Но воду я люблю. Глядеть на вихры ребристые, чувствовать невидимые потоки, поутру в излучину за лесом окунувшись… — Скоро Самайн – там и узнаем, от чего корни берет твое влечение. За минувшие дни Снежана в знахарском ремесле поднаторела и с ведьмой сблизилась; не сошлась еще, нет, но болотная отшельница уж может без едкости разговор вести. Дэмиену легче стало: дышать стал свободней, точно плиту каменную с груди отняли. Он даже видел оборотня: тот давеча на огонек заглядывал, в хижину зашел, пригнувшись, весь при парадном – широкий ремень, перечеркивающий грудь, поддерживал ножны с выглядывающей из-за плеча рукоятью. «Это, должно быть, грязь», решил послушник, глядя на темные разводы по рукавам григорьевской рубашки. Пожал протянутую руку, старательно не думая о том, что под свечным пламенем черные пятна отдают багрянцем. Тихо вокруг хибары, размеренно; пусты шапки птичьих гнезд на сухих ветвях, оставлены и стынут до первых талых вод. Скоро Самайн.

***

Осень вскинула голову, замерла бесшумно на вздохе и осыпалась вверх, не вниз: дорогой-росчерком звезд по горизонту, и небо ночное на миг стало алым, в призмах космических преломилось всеми цветами, но не погасло: упало на землю ярким костром. Мешает Гриша раскаленные угли ивовым прутом, и пламя воздухом теплым на пару метров вокруг веет; у человека с глазами звериными смех на удивление раскатистый, вибрирующий: оттого, наверное, так редко и слышится он. Играет Январь на гитаре, за чудодейственную настойку у барда-лавочника обмененной, перебирает податливые струны, даже на них не глядя. Яда кутается в накидку, подаренную Снежаной - благодарность целителям за оказанную услугу - и ею же расшитую. А дочь старосты ворожит на воде, касается трепетно краев глиняной кружки, с любопытством силу новую пробует: права болотная ведьма была, про дар русалочий упомянув! Дэмиен с удивлением ловит себя на совершенно новом чувстве, не посещавшем его даже во время пребывания в церковной обители. Дэмиен чувствует себя дома. Сдабривая пряностями ароматное варево в чугунном котле - похлебка из пойманного к празднику оленя, ведь не только просфоры монах печь умеет, - он понимает, что его место здесь, среди нелюдей и еретиков. Магия золота будто солидарна: не выжигает изнутри, как в кельях было, но звенит еле слышно в унисон с огнем, будто ластится к старшему брату. А пламя ликует, пламя беснуется и вгрызается в кусочек неба между струями пряного дыма; пламя пахнет лавандой и еловой смолой - особенное оно, колдовское, вызывающее трепет под сердцем и легкость в мыслях. Каждый бросает в огонь, что может: медвежий коготь, сухих цикад с будто бы кристальными крыльями, перо невиданной чащобной птицы и украшенный гладью плат, старинные четки с медным крестом... Костер поочередно вспыхивает четырьмя цветами - и взметает пепел выше, связывая собравшихся с вечностью. Наступает первый час ноября.