Черновик

Вивьен Делиб. До замужества — Вивьен Фалья. Любой, кто знал её, мог произнести только тёплые слова в светлую память. Красивое, бездыханное тело лежало на холодном операционном столе городского морга. За лабораторным столом рядом суетился высокий, лысеющий мужчина с розовощёким круглыми лицом. Мистер Виктор Барток — патологоанатом. — Привет, Вик, какие новости? В помещении играла ненавязчивая музыка. Мистер Барток полагал, что ария Иоганна Себастьяна Баха из третьей оркестровой сюиты как нельзя лучше настроит на рабочий лад. Под нежные диалоги тонких скрипок он заботливо смешивал реактивы для определения отравляющих веществ. Глубокие басы виолончелей отражали удивительно проворную для человека его комплекции порхающую походку от трупа к столу и обратно. Лёгким аккомпанементом сопровождались его касания к прекрасному мёртвому телу. Когда музыка началась заново, он, подняв на лоб очки с толстыми стёклами, задумчиво посмотрел на вошедшего Уолтера. — Самые печальные, мой добрый друг, — негромко отозвался Виктор. — Миссис Делиб не оставила нам никаких подсказок о том, кто же совершил столь ужасное деяние. — Но что-то ты можешь мне сказать? — напрягся Уолтер, первым делом максимально убавляя громкость старенького проигрывателя — он предпочитал работать в тишине. — Разумеется, — кивнул мистер Барток. — Вивьен Делиб умерла ориентировочно между полуночью и часом ночи. По показаниям свидетельницы и первичному осмотру Эйба, смерть наступила после окончания снегопада, то есть после десяти часов вечера. Сероватые кожные покровы, основные следы обморожения на щеках, носу, руках — все неприкрытые места. Она явно не рассчитывала на долгую прогулку, — патологоанатом жестом поманил инспектора к себе, поднимая руку Вивьен и показывая припухшую, но некогда весьма изящную ладошку, — как видишь, кожные покровы в местах обморожения побелели… — И что это значит? — скептически поинтересовался Уолтер. — Это значит, что она умерла до того, как обморожение достигло хотя бы второй стадии — только начали появляться волдыри. Видишь припухлости — в местах, где ткани начали пропитываться межклеточной жидкостью. Впрочем, это — замедленное обморожение — может быть из-за препарата, который ей ввёл убийца… — задумчиво протянул мистер Барток, поворачивая руку Вивьен, демонстрируя маленький — не больше комариного укуса — след от укола в месте, где неизвестный сильнодействующий препарат был введён в вену убитой. — И всё-таки, она замёрзла, а не была отравлена… — Именно, мой друг! — восторженно кивнул Виктор. — Впрочем, анализ вещества показал, что во время смерти она едва ли могла чувствовать что-либо. — Ты что-то говорил по телефону про двадцать восемь различных элементов, — напомнил Уолтер, учтиво накрывая голову Вивьен плотной белой тканью — на душе его скребли кошки от одного взгляда на тело. — Шутка, в которой лишь доля шутки, — кивнул Барток, возвращаясь к лабораторному столу. — Разумеется, даже при теоретической возможности смешать двадцать восемь различных веществ, половина из них тут же нейтрализует друг друга. В лучшем случае лишь пара начнёт действовать. Однако, наш убийца — смелый экспериментатор. Я обнаружил признаки опиатов и каннабиоидов… — Конопля и героин? — уточнил инспектор Вагнер. — Скорее, морфий, — Виктор улыбнулся. — Но в целом ты прав. Обнаружены следы аспирина — ума не приложу, зачем и что ему понадобилось обезболивать — и гепарина. Интересный коктейль. Я полагаю, что он и не подозревал, насколько хорошо сработает препарат, — признался он, после чего — под мрачным взглядом Уолтера — пояснил, — слишком он похож на опытный образец какого-то нового убийственного наркотика для молодёжных дискотек. И меня это беспокоит. Если мы имеем дело с изобретателем… — Это может быть не убийством, а опытом? — закончил за него инспектор Вагнер. — Именно. Полагаю, жителям города стоит быть осторожнее. На твоём месте я предложил бы Бенни усилить меры безопасности. Хотелось бы верить, что бедняжка Вивьен будет последней…  — Но верится с трудом, — мрачно кивнул Уолтер. Городской морг инспектор Вагнер покидал с тяжёлым чувством, словно он единственный, кто виноват в смерти Вивьен. Воспоминания их совместного далёкого прошлого угнетали. Он закурил, стараясь не думать о том, как любили они вместе гулять по Кинг-авеню в сторону залива Шалёр. Мимо маленьких, обшитых сайдингом, двухэтажных домиков, обязательно останавливаясь напротив городского кладбища. Там, глядя на возвышающийся тёмный крест, Вивьен всегда брала его за руку и удивительно серьёзно говорила: «Знаешь, мы никогда не умрём! Я уверена в этом! — а на скептичный взгляд продолжала. — Да-да! Потому что обязательно изобретут способ для людей жить вечно. И мы с тобой будем вместе жить долго и счастливо!» — после чего звонким колокольчиком её смех звучал в воздухе, заставляя Уолтера чувствовать себя немного подлецом. Он никогда не верил в сказочное «долго и счастливо». Потом они неспешно шли вперёд — около дома под номером девятьсот восемь Вивьен всегда останавливалась и любовалась аккуратным крылечком: летом на нём росли яркие цветы в длинных горшках, осенью зловеще поблёскивали огнями тыквенные фонари, зимой горели разноцветные гирлянды, а весной зеленели саженцы. Владелица дома — чудесная старушка, имени которой Уолтер уже не помнил — всегда с охотой выходила побеседовать. Вивьен могла задержаться здесь на пару часов. Мечтам не суждено было сбыться. Долго и счастливо не получилось — Уолтер оказался непригоден для какой бы то ни было совместной жизни. Вивьен, как любая до и после неё, требовала слов любви и жестов нежности, но ни того, ни другого Вагнер не был способен дать. Ноги Уолтера сами по себе свернули на заснеженную дорожку к закусочной. Горло чесалось от желания выпить. Тёплое помещение встретило тихим лязганьем старого колокольчика, который вызвал из подсобного помещения невысокую хозяйку с коротко обрезанными тёмными волосами и опущенными вниз уголками губ, из-за которых она выглядела хмуро. Строгий взгляд карих глаз скользнул по инспектору Вагнеру с осуждением. — Тебе как обычно? — поинтересовалась она вместо любого из возможных замечаний. — Повтори сразу дважды, чтобы не бегать лишний раз, Фред, — кивнул Уолтер, усаживаясь на стойку. Фред раздражённо поджала губы. Она ненавидела привычку местных жителей сокращать имена — людям они даются, наделённые особенным влиянием и энергетикой, от которых часто зависит весь жизненный путь. И её путь зависел от имени Фредерика, а не Фред. — Не рановато? — ядовито спросила она, наливая четыре стопки водки. Фредерика Григ несколько лет назад сбежала в Канаду из родной Швеции, где не сложилась жизнь с мужем. «Старый ублюдок слишком много себе позволял», — холодно отвечала она на вопрос: «Почему же притягательный Стокгольм с большими возможностями оказался хуже провинциального Батеста?» Но большего никто не знал. Фредерика ни с кем не была близка, много слушала, как полагается любому бармену, но мало говорила. Предпочитала подлить ещё виски, чем выходить на любезные душевные разговоры. В Швеции она работала риэлтором, что весьма помогло освоиться на новом месте: приобрести старое заброшенное помещение и превратить его в закусочную с жилыми задними помещениями. Комната да ванная — больше ничего не требовалось. — Тебя забыл спросить, — фыркнул Уолтер, опрокидывая в себя две рюмки подряд. Он старался забыться. Рой мыслей в голове отвлекал от любой попытки работать: всё утро заставлял слоняться без дела, не в силах сосредоточиться. Не мог поверить, что смерть Вивьен настолько может выбить из колеи его — человека, давно уже забывшего о всех чувствах, когда-либо существовавших между ними. Или дело в другом? Настойчиво вспоминался растерянный, измученный взгляд мисс Аниты Равель. Оставшейся в полном одиночестве, в чужом городе. Или выражение скорби на лице месье Пуленка. Старик разочарован в нём? Определённо. Уолтер не мог толком объяснить самому себе, почему же его так беспокоит взгляд Аниты или лицо Эмиля. Они ему, как и он им, никто. «Какой смысл думать об этом?» — в раздражении Уолтер влил в себя ещё одну рюмку. Стало немного легче. — В городе уже говорят о Вивьен? — хрипло спросил он. — Погибшая? — Фредерика отвлеклась от гроссбуха. — Не знаю, как в городе, но мне звонили из школы, просили предоставить закуски на церемонию прощания. Ещё заходили забулдыги, как ты. Просили налить за упокой. Они вновь замолчали. Фредерика не была расположена к разговору — на прошлой недели пьяный Уолтер швырнул своего собутыльника в музыкальный автомат, сломав его. Этим заслужил более, чем холодное отношение к себе на ближайшие полгода. Впрочем, главное для него — получить ещё водки, а не беседы по душам. Жестом потребовав повторить четыре по сто, он сунул руку в карман старого зелёного пуховика — проверить наличные деньги, чтобы расплатиться за выпивку. Ещё около часа, и ему станет намного легче. Фредерика с сомнением посмотрела на смятые купюры. Усмехнулась. На стойку опустилась початая бутылка водки: к чему нужны посредники между ней и Уолтером? Рюмки лишь помешают. Как прекрасен окружающий мир, какими яркими и сочными красками он играет! При сильном алкогольном опьянении. Уолтеру кажется, что пустынную улицу плавно покачивает зимним ветром, словно старые детские качели в городском парке, а ранние сумерки волшебным образом превращаются в пёстрое размытое покрывало. Редкие прохожие так малы и незначительны — напоминают глупых муравьёв. Всё бегут, бегут. А куда? Сами не ответят. Уолтер даже не считает их за что-то существенное на пути — куда сложнее разминуться со скамейкой, неожиданным образом выпрыгнувшей на тротуар. Или с неподобающе возникшим сугробом. Кажется, прошлой ночью был снег? — М-да… Уолтер морщится, проводит ладонью по лицу: грубая кожа неприятно касается внутренней стороны губ, размазывая слюну. Это его рука? У неё всегда был такой тошнотворный привкус? Взгляд с трудом фокусируется на растопыренных пальцах. Это его пальцы? Всё это так по-смешному неважно! На середине пути из забегаловки куда-то на Уолтера неожиданно нападает ужасное желание набить желудок чем-нибудь мало-мальски съедобным. Хоть коркой хлеба. Хоть вчерашним вонючим беконом из супермаркета на углу улицы — какой конкретно, Уолтер вспомнить не мог. Взгляд через размазанные картины окружающего мира улавливает большие яркие буквы. — Ме-тро, — по слогам читает Уолтер, опираясь спиной о фонарный столб. Он в упор не помнил в Батерсте метро. — Быстро работают, сучьи дети… За большими прозрачными — Вагнер полагает — окнами сидят несколько человек. Едут они куда-то? Или что? Нет. Просто сидят и наглым образом жуют что-то. — Совсем охренели. Уроды. В метро жрать, — раздражённо комментирует Уолтер, пытаясь отыскать по карманам пачку сигарет. Какое-то странное метро. Он вновь пытается сфокусировать взгляд на вывеске: слог белый, слог жёлтый, обведены вырвиглазной зелёной каймой. Тщетно. Понимания не наступает. Да и кому, в сущности, сдалась эта вывеска? Кажется, дома у него со вчерашнего дня завалялась пара бутербродов с вонючим беконом — нормальный холостяцкий ужин. — Надо домой. Глубокое умозаключение заставляет слегка отвлечься от вывески. Вокруг вовсю сгущаются сумерки, а оставаться единственным прохожим в ночной мороз — не лучшая затея — это понимает даже воспалённый алкоголем мозг. Ясная мысль направляет Уолтера дальше по улице. По какой-то загадочной причине тротуар совершенно не годится для вечерней прогулки: то обрывается в никуда, то на пути возникают столбы, то вообще дорога исчезает из-под ног, заставляя несколько метров пробираться по глубокому снегу, пока не приходится развернуться, чтобы не увязнуть совсем. — Откуда здесь утки? — сиплый, чужой голос неприятно режет уши одновременно с мимолётной мыслью при виде стаи птиц. Их сочный вид на самой кромке льда заставляет Уолтера отвлечься от уверенной попытки выбраться из снега. Жилистые пальцы увязают в ближайшем сугробе. Неприятное ощущение холода проникает под рукава старого пуховика, заставляя барахтаться с удвоенной силой. — Надо. Идти. Домой. «Или, наверное, лучше немного подремать?» — шальная мысль прерывает попытки выбраться. Со сном возвращаются силы — это знает каждый. Отсюда решение становится настолько очевидно простым, что Уолтер хочет хлопнуть себя ладонью по лбу, но никак не может вытащить хотя бы одну руку из снега. Это заставляет сдавленно выругаться. Ещё несколько движений — он вылетает из сугроба, как пробка из бутылки с шампанским. Громко и с отчаянной руганью. Он медленно поднимается, упираясь ладонями в холодную землю. Пытается выпрямиться. Ноги подкашиваются, заставляя рухнуть на удачно оказавшуюся рядом скамейку. — О! Удобненько… — почти шёпотом комментирует Уолтер. Немного припорошена снегом — не бог весь что, но для отдыха подойдёт. К тому же, он вовсе не собирался оставаться здесь на всю ночь. — Какие-то пять минут… Тфу… Сплюнув, Уолтер начинает устраиваться, силясь уместить весь рост на короткой двухместной скамейке. Зато не асфальт — на нём спать совершенно неудобно. Если только летом. В тёплом парке под сенью старых деревьев. Нет. Там не асфальт — мягкая, зелёная травка, которую потом приходится доставать из разных мест. — На асфальте спать плохо, — бормочет Вагнер, обнимая себя за плечи, — а тут — хорошо… Приходится изрядно поёрзать, прежде чем тело достаточно удобно устраивается на избранном месте для сна: чтобы и спина ровно, и ноги влезли, и голова не болтается. Только идеальный баланс для сна найден, кто-то излишне наглый начинает тянуть Уолтера куда-то, не желая позволить спокойно существовать на такой приятной скамейке. — Да пошёл ты… «Что за бестактность?» — он ощущает, как кто-то настойчиво, но бережно заставляет подняться на ноги, придерживая за ворот пуховика. Ведёт куда-то вперёд. Сил сопротивляться нет. Нужно поспать. Всё будет, когда он как следует выспится, тогда и наваляет тому, кто рискнул поднять с нагретого места. Вероятно, грязный злоумышленник намеренно подловил его в момент наибольшей уязвимости, чтобы воплотить в жизнь один из коварных замыслов! В глазах всё плывёт. Начинает казаться, что нарушителей спокойствия двое, а не один. Уолтер пытается отмахиваться хоть от кого-то из них, но бесполезно. В какой-то момент становится противно тепло и невыносимо душно: хочется стащить с себя пуховик, ботинки… В идеале — свитер тоже. Он слишком колюч и тесен. А ещё штаны. Их тоже. Тепло сменяется обжигающим жаром, где-то на периферии сознания слышится приглушённый лязг. Или звон? Что это? Свадебные колокольчики? Металл? Голова постепенно перестаёт работать. Кто-то зовёт его. Приглашает. Куда? С большим трудом открывая глаза, Уолтер видит перед собой человека. Женщину. С больной улыбкой проводит ладонью по её щеке. Вивьен. Красавица Вивьен. Такая, какую он помнил ещё со времён старшей школы: густые чёрные волосы убраны в два игривых хвостика, ресницы скромно украшены дешёвой тушью. Он подаётся вперёд, желая коснуться губами хотя бы щеки, но чувствует, как Вивьен толкает его в грудь. Игриво. С задорной улыбкой, которая почему-то постепенно обращается тонкой ниткой рта. Губы поджаты в раздражении. Уолтер ловит себя на мысли, что точно знает эту эмоцию: так всегда делает Фредерика. — Фред? — удивляется он. — Что ты… В моём… Ох, блять… Пульсирующая боль заставляет схватиться за голову. И он слышит голос. Такой знакомый, но его хозяйку вспомнить не получается. «Это ты виноват во всём, мудак». Каждая, кого он помнил, говорила эту фразу хотя бы раз. Как правило — во время последнего разговора. Кто-то настойчиво оттаскивает руки от его головы. Уолтер чувствует, как запястья стягивает тонкая шёлковая змея, а на грудь тяжёлым грузом давит что-то неопределённое. Дышать получается через раз. Пошевелиться — выше любых сил. Кажется, ноги тоже связаны. Пытаясь убедиться в этом, он старается приподнять голову, на лишь ощущает удушливый комок где-то под солнечным сплетением. Нечто тяжёлое на груди начинает обретать форму. Чужие руки ласково проводят по плечам, избавляя от колючего, отвратительного свитера. Горячее дыхание обжигает шею, когда ногти резко впиваются в кожу на груди, заставляя прогнуться, поддаться давно забытому чувству полного подчинения. Взгляд Уолтера затуманен настолько, что сфокусироваться и разглядеть что-либо получается не сразу. Невозможно и коснуться неизвестной гостьи — мешают верёвки, которыми связаны руки и ноги. Сквозь серый кумар он замечает пошлый красный корсет и ошейник на оседлавшей его женщине. Ребекка? Не может быть. Она заявила, что не видит для себя здесь никаких перспектив, назвала Уолтера слишком деятельным: «Я бы сломала тебя… Об колено», — на прощание заявила она, раздражённо сметая с прикроватного столика баночки с маслами и лубрикантами. Именно с ней Вагнер узнал много нового о сексуальных практиках — большую часть искренне постарался забыть сразу после расставания. Особенно расплавленный воск. Почему она вернулась? После стольких лет разлуки… Не изменилась и на день. Всё, как прежде — никаких прелюдий, сразу к делу. Ребекка полагала, что лишь в полной власти над мужчиной можно получить истинное удовольствие. Роковая женщина. Доминантка. Ей всегда мало. И сейчас. Уолтер чувствует её безмолвное заявление, морщась от саднящих царапин на груди. Ребекка прекрасна, всегда прекрасна, но сейчас — по-особенному. Словно разлука вновь разожгла между ними пламя былой страсти, которое Уолтер не оказался способен удовлетворить до конца. Она склоняется так, что он чувствует своей грудью мягкую кожу корсета. Дразнит, изображая из себя дикое животное над водопоем: едва ощутимо касается языком вместо полного погружения в прохладную воду. Вот только что-то не даёт в её образе покоя. Неестественное. Не её. Вместо вульгарной помады цвета красный-фламенко едва заметный естественный блеск. Глупости. Она никогда не пользовалась блеском для губ. «Развлечение для девочек». Уолтер поднимает её голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Вместо привычных зелёных глаз, в зрачках которых, кажется, можно заметить пляшущих чертей, видит наивно-нежный взгляд голубых… — Анита? — медленно выдыхает Уолтер: рот совсем не слушается. Красный корсет теперь выглядит на ней совершенно лишним, каким-то диким. Нужно что-то другое. Что-то лёгкое, почти прозрачное. Как тюль на окне. Почему он думает сейчас о тюле? Сознание окончательно тонет в нежных прикосновениях, заставляя не думать. Нос резко щекочет запах собаки. Уолтер точно слышит громкий лай, который разрывает черепную коробку изнутри, но руки всё ещё крепко связаны. — Анита… Пожалуйста… Собственный голос кажется таким далёким и чужим. Хриплый, неприятный. Уолтер пытается облизнуть пересохшие губы. Как наждачная бумага. Дышать нечем. Ужасно хочется есть. Теперь ещё и пить. Он пытается встать с кровати, вырваться из шёлковых пут, сбросить с себя неудачливую наездницу, которая даже не знает толком, что делать с мужиком, который лежит практически без сознания. «Дура. Будто нацепить шмотки Бекки — сразу получить все её… Навыки», — раздражённо думает он, с удовольствием отмечая, что всё ещё способен думать. Встать получается через несколько тяжёлых попыток. Хватаясь за стены, Уолтер бредёт на кухню. Там тихо и прохладно. — Могла бы и окно закрыть, — раздражённо цыкает он, дёргая дверцу холодильника. Внутри находится старый бутерброд и бутылка пива — совершенно непривлекательного и дешёвого пива. Отталкивая её, Уолтер достаёт бутерброд и с наслаждением съедает, чувствуя на языке отвратительный привкус дешёвого бекона. Нужно завтра купить ещё. Отличный бекон. — Охуенно, — выдыхает он, опускаясь на пол около холодильника и закрывая глаза. Возвращаться в комнату нет ни сил, ни желания. Там всё равно Анита — не выгонять же её на улицу. Или на диван. С удивлением обнаружив, что глаза всё это время были открыты, Уолтер закрывает их, медленно сползая на пол. Прохладно. Он считает, что это намного лучше душной комнаты. Сознание отключается моментально. Возвращается только с тошнотворным чуждым запахом горячей выпечки. С кем бы Уолтер ни жил за свою жизнь, никогда не просыпался под более отвратительный запах. Помойка во рту. Колокол в голове. Стоп. Кажется, с ним это уже когда-то было. На языке чувствуется мерзкий привкус старого, наверняка давно протухшего, бекона. Не помешало бы проверить этот отвратительный магазинчик на предмет просроченных продуктов. На полу ужасно холодно. Пытаясь подняться, Уолтер обнаруживает себя в одних трусах и носках. — Чудесно, блять, — стонет он, понимая, почему замёрз, как собака. — И тебе доброе утро, Уолтер. Знакомый голос звучит, как полицейская сирена: громко и раздражающе. После смелого вдоха Вагнер рискует открыть глаза: яркий свет тут же вгрызается в сетчатку, заставляя прикрыть лицо рукой. — В следующий раз, — продолжает голос, — если захочешь так напиться, будь добр, делай это дома. Распугал мне всех птиц! — Птиц? — удивление заставляет открыть глаза через неприятную боль. — Месье Пуленк? Около плиты, в рабочем состоянии которой Уолтер никогда не был уверен, в сером свитере с косичками и белом фартуке с оборочками стоял Эмиль Пуленк. Старик выглядел немного усталым, но в целом довольным жизнью — как всегда. На сковороде шкварчал аккуратный блинчик — стопочка таки же уже лежала на тарелочке, рядом с которой стояла бутылочка кленового сиропа. — А где Анита? — глупо спросил Уолтер. — Какая Анита? — изумился Пуленк. — Вот уж кому точно не следует видеть тебя в таком… Кхм… Виде… Эмиль на удивление скептично посмотрел на Вагнера. Тот застонал и упёрся спиной в холодную стену. Сейчас ему искренне захотелось стать следующей теоретической жертвой маньяка, убившего Вивьен.