Чёрный лебедь. Black swan.

      Чего можно было точно не ожидать от сегодняшнего дня, так это то, что враг всей твоей балетной жизни явится навестить тебя, если не убить. Чимин всматривался в его лицо, будто бы видит впервые, пытаясь запомнить всё, словно важную информацию. Его мозг пытался переваривать одну очень важную деталь: Хорошо или Плохо, что сам Чон Чонгук пришёл к нему в «гости»?       Ещё немного поговорив с медсестрой, которая неотрывно смотрела в его глаза, громким смехом и широкой улыбкой показывая свою симпатию к парню.       «Над чем вообще можно смеяться, когда рядом больной?», — подумал Чимин, подняв от недопонимания брови.       Дверь медленно закрывалась, а сердце Чимина начинало колотиться всё быстрее. Он не понимал, как реагировать и что говорить. Обрадоваться или прогнать?       Гук стоял на пороге с маленьким пакетиком из супермаркета в руках. Сняв с себя серый капюшон от толстовки, он повернулся к парню и еле заметно улыбнулся.       — Я могу войти? — дожидаться ответа он не стал. Присев на помятую белую простынь без чьего-либо разрешения, его рука потянулась вглубь пакета и достала коробку разноцветных конфет в форме сердечек. Чимин нахмурил брови, следя за каждым его движением, чем нагонял жуткую атмосферу и желание как можно поскорее уйти.       — Даже не пытайся. Я не собираюсь отсюда уходить, — словно прочитав мысли, он ухмыльнулся и принялся снимать обёртку с коробки. — Знаешь, почему я принёс именно сладкое? — приоткрыв коробку и разглядывая конфеты, спросил он.       Отвечать на вопрос, да и вообще разговаривать с ним желания никакого не было, но сейчас мишень он, а значит, лучше не выпендриваться.       — Хочешь, чтобы я растолстел, и роль отдали тебе?       Кинув укоризненный взгляд, Чимин ещё плотнее прижался к креслу, поджав ноги под себя.       — Нет, — тяжёлым басом ответил он, словно озвучивая какой-то ужастик. — Просто раньше ты выглядел лучше. У тебя были щёчки, а сейчас ты похож на облезлую мумию. Думаешь, что так будет лучше?       — Думаю, — Чимин резко встал, словно собираясь эффективно уйти, — тебе не должно быть до этого дела.       — Ты прав, мне пофиг. Твоя жизнь.       Их тяжёлый разговор зашёл в тупик. Ссориться из-за коробки конфет было крайне глупо, и они оба это понимали, но на «перемирие» никто идти не хотел.       — Я выброшу их, — когда до Чимина дошло, о чем идёт речь, он подбежал к кровати и с силой Зевса выхватил коробку из чужих лап.       — Не трогай! Я съем их, — оперевшись спиной о подушку, он принялся поглощать одну конфету за другой.       — Нравится что-нибудь? Мне, лично, нравятся красные. Пурпурные поднимают настроение. Хотя, тут все отличные. О, только не жёлтые, их не бери, они могут убить, — услышав стоны подавившегося и напуганного Чимина, бегающего по палате в поисках воды, что стояла на тумбочке, он вызвал дикий смех и Гука. Прокашлявшись, он понял, что всё это было глупой шуткой, в которую поверил бы только ребёнок.       — Проваливай. Твои конфеты отвратительны, — подбежав к кровати, он схватил коробку с оставшимися конфетами и выбросил в урну, но гнев его длился недолго. Словно в замедленной съемке, он наблюдал выражение, которое никогда не видел у этого человека. Чонгук смеялся. Смеялся искренне. Мурашки пробежали от такого красивого вида, заставляя что-то трепетать внутри, и это что-то распространяло тепло по всему телу. Уголки его губ тоже потянулись вверх.       — Вау, ты умеешь смеяться. Ты такой красивый, когда улыбаешься. Ты похож на кролика… таким счастливым выглядишь, — сложив руки на груди, он опёрся на спину, словно ждал оправданий по поводу его поведения.       — Слушай, я чувствую либо слишком много, либо ничего. Поэтому то, что я чувствую, должно принадлежать только мне. Ты не должен был видеть этого, — он прикрыл рот рукой, будто она способна что-то исправить.       — Значит, твоя улыбка и мне принадлежать стала.       — Значит, и ты теперь принадлежишь мне. Даже таким ты всё ещё нужен мне, — никто, кроме него, не смог бы понять эту фразу. Сердце всё ещё не отпускает даже тогда, когда объект твоей любви ненавидит тебя и презирает, а ты тихо подыгрываешь ему, чтобы не признаваться в своих чувствах. Даже таким злым и измождённым он всё ещё хочет обнять его, понимая, что объятия будут шипами для его прозрачного цветка. Даже через ненависть он не может не любить его. — Ты цветок, что становится лишь прозрачнее, как только намокнет.       — Ты говоришь странные вещи, Чон Чонгук. Признавайся, зачем ты пришёл сюда? — даже не пытайся вникнуть в слова другого человека, он продолжал настаивать на своих интересах.       — Я пришёл поговорить.       — О чём? О чём можно нам с тобой, — сделал он паузу после этого слова, — говорить?       — Обо всём. С тобой я могу говорить обо всём.       — Эм… я не думаю что…       — Ты можешь выслушать меня? Хотя бы раз? Бес оскорблений, криков, драк или чего-то ещё? — сконцентрирована на нём взгляд, он ждал ответа. Вместо послушного «Да» он получил лёгкий кивок и опущенную вниз голову, рассматривающую белые тапки. — Я понимаю, сколько людей, столько и мнений, я не могу слушать всех и вся, но я с лёгкостью могу слушать себя и верить себе. Мне с детства наказывали, что правильно в этом мире, а что нет. Но если подумать, то кто придумал эти черты, что нам не дозволено пересекать? Точно такие же люди, как и мы с тобой. Но знаешь, почему люди согласились с этими самыми людьми? — он задавал вопрос, но Чимин не сразу понял, что на него стоит ответить. Разум поглотился во всё то, что ему рассказывал Чон. Впервые они так спокойно разговаривают, и впервые он чувствует себя спокойно, находясь с ним в одной комнате. Решив, что вопрос был риторический, Чонгук продолжил: — Потому что они сами не знают, что правильно, а что нет. Через столетия люди и начали жаловаться, что их всё не устраивает, и правила созданы для того, чтобы их нарушать, но они сами не понимают, что они их и создали. Каждый человек может жить так, как захочет, по своим правилам. Но, видите ли, это запрещено законом и против природы не попрёшь. Но в один момент люди внезапно осознают, что им не обязательно воспринимать мир так, как их учили, — Чонгук вытянулся на всю кровать, положив голову на мягкую подушку. — Вот чувство у меня, что ты не понимаешь, о чём я.       — Возможно, ты не доволен обществом и его установленными правилами?       — Да ладно? Напряги свои извилины.       — Хмф… — всё ещё смотря в пол, Чимин медленно подошёл к кровати, держа подбородок рукой, чтобы выглядеть максимально задумчиво.       — Прислушиваясь к здравому смыслу, разве можно обрести счастье? — не дав даже подумать спокойно, запястье резко соскользнуло с его подбородка и впилось в кровать. Нависавшее над ним тело максимально выбило из него все те мысли, что и так лишь призрачно мелькали в его голове. Чонгук наблюдал за сиянием его глаз, что блестели не по-человечески красиво. Словно звёзды перепутали его с галактикой и поселились там. Даже когда Чимин напуган, его лицо выглядит завораживающе красиво. Но его бесило, что он не мог понять, почему оно так прекрасно.       — Тебе нормально? Тебя не смущает то, что я лежу под тобой?       — Никак нет. Но надеюсь, бить ты меня не будешь.       — И снова правила… если бы я сказал, что люблю тебя, ты бы испугался, и в твоей голове начали бы возникать не самые лучшие картинки, верно?       — Конечно. Кому приятно, когда тебя любит парень?       — Есть исключения в твоём случае?       — Исключения? Никогда!       — У меня есть — это ты.       А вот тут до Чимина всё дошло. Тут и до тупого дойдёт. Чимин ходячее исключение.       — Всё в порядке, даже если ты ранишь меня, потому что я больше не чувствую боли. Даже когда я еле волочу свои ноги.       Он был словно увядающие цветы. Красивые, но медленно умирающие. И здесь вовсе не Чимин был страдальцем моральным. И вовсе не его сердце рвалось от безысходности. Это не он скрывался под злобной маской, чтобы не скрывать своих чувств. И это не он, кто и дальше не будет трогать свою любовь, а лишь наслаждаться ей издалека.       — Чонгук, извини, — невозможные слова, что он и представить не мог, вдруг так неожиданно соскользнули с его языка.       — Я знаю. Поэтому, я не трогаю тебя. Но пообещай мне, что ты никогда не полюбишь мужчину, а если полюбишь, то станешь только моим. Я больше ничего не прошу.       — Мне жалко тебя.       — Просто пообещай, — долго единственной его целью жизни было саморазрушение. А потом ему вдруг захотелось счастья. Однажды он поддался вульгарнейшему искушению побыть счастливым. Ему ещё предстояло узнать одну вещь: это как раз и был лучший способ саморазрушения.       — Обещаю, — вот так всегда. Стоило ему с великим трудом навести порядок в своей вселенной и начать в ней жить, как она взрывалась, снова рассыпаясь вдребезги.       ♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞       Мы ненавидим тех, кем становимся, и становимся теми, кого ненавидим.       ♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞♞