Хай, пипл!

Как устроена память у андроидов? Нет, серьезно, они же, типа, компьютеры. А Хэнк знает, его в Академии учили, что у компьютеров память не резиновая. Даже если она кажется огромной по объему, она все равно имеет предел. Андроиды умеют стирать сами себе память? Скорее да, чем нет. Хэнк охотно бы стер себе очень многое что из мозгов. Но, увы и ах, он всего лишь человек. И вообще, то, что они запомнили, хранится детально? Во всех красках там, легко вызволяется из системных папок? А если кто-нибудь не хочет что-то помнить детально, придется файл вообще стирать навсегда или как-то его переделывать? Сука, сложно. Вообще, наметилась некоторая тенденция. Чем дольше Хэнк живет с андроидом, тем больше вопросов у него становится.

***

Тема прошлого всегда щекотлива. Но и из нее можно сделать кучу анекдотов: и про себя, и про исторических личностей, и про неожиданные и очень клишированные встречи, и про метаморфозы, и про попаданцев, и прочее, прочее. У Хэнка прошлое похоже не на анекдот, а на американские горки. На горку. Крутой старт, ветер в ушах, прилив счастья, много веселья, крик во все горло, желудок трепещет, сердце рвется из груди… Вниз. Финиш. Прикатили. После этого время остановилось. Резиновое время. Год за годом. И тошнит, главное, как после десяти виражей. А вираж был всего один. Зато с будущем все понятно: вон, уже впереди виднеется черная пасть туннеля. У Коннора прошлое похоже на черную пасть туннеля: раз — и резкий белый свет. А вот настоящее — те еще американские горки, и с петлями, и с бочками, с уклоном в отрицательный градус. Коннора прошлое мало беспокоит: он знает, что до него были модели, что они были отключены и, скорее всего, не сохранились. Или сохранились, только уже внутри Коннора. Это естественно, делать новое на основе старого. С этической точки зрения андроидов нет в этом ничего плохого и уж тем более странного. Больше его беспокоит будущее. Если отключить программу расчета событий, то будущее слишком туманно. Фантазировать Коннор не научился (и большой вопрос, научится ли). Если включить программу расчета оптимальных действий и запустить ее хотя бы на полгода вперед, то от развилок сбоят все системы. Будущее его… Пугает. Пока что это единственная эмоция, которую Коннор осознает так же четко, как и номер своей модели. Первые дни после дня Освобождения были смутными. Он ходил и что-то делал: то оберегал людей от беспорядков, то андроидов от людей, потом организовывал безопасный путь эвакуации из Детройта, потом внезапно выяснил, что более тысячи моделей андроидов увидели первым после пробуждения именно его, и теперь жаждут общения. Коннор не особо жаждал. Вдохновляющие речи были не по его части. Потом все резко закончилось. Жители покинули город, оставалось еще пара административных зданий, в спешке завершающих свои дела, с непривычки медленно. Андроиды определились со своей сущностью и занимали пустые дома, игрались в людей. У Коннора не осталось больше дел. Он все еще ходил и что-то делал, но, простите за каламбур, совершенно машинально. Чтобы просто хоть чем-то быть занятым. Будущее было полностью в его руках: просто делай что хочешь, и никто тебя больше не осудит. Облизывай улики, гоняйся за преступниками, ухаживай за собаками, строй и разрушай, уничтожай и созидай. Будь кем хочешь. Совершенно белый пустой лист. Оттого так страшно его марать. Участок Хэнка был в числе тех, кто собирался чересчур медленно. Все компьютеры были обесточены в целях безопасности, архивные данные переведены в бумажный вид. Копы и забыли, что такое бесполезная макулатура и росписи там, где галочки. Наконец участок опустел, оставив на растерзание пустые камеры с кроватями да кофейные аппарат, привинченный к стене. За ними заходили служебные машины. Коридор эвакуации закрывался через пару часов. По динамикам жителям настоятельно советовали покинуть город. Очень настоятельно. Даже назойливо. Сам Фаулер заехал за ним. Сам Фаулер лихорадочно курил, пока Хэнк возился с вещами, все еще взвешивая все за и против. Собственно, а нахер всралась ему эта другая жизнь в другом городе в качестве совершенно другого полицейского? Да еще и со значком на груди. Почетный переживший революцию. Хотя, никто не знал, что его ждет по ту сторону огражденной зоны. Может, и суд. Уж кто-кто, а Хэнк в этом деле отличился. Как им сказали, город станет мертвым. Типа, отключат все, что нужно для жизнеобеспечения, поэтому нужно его покидать. Хэнку не нравилось определение Детройта как мертвого. Как же мертвый, вон сколько живых машин в нем. — Лейтенант Андерсон, нельзя ли побыстрее? — тяжелый кулак Фаулера барабанил в дверь. А, казалось бы, хуже выжимаемого Коннором звонка ничего и быть не может. О Конноре Хэнк думал в последнюю очередь: он там еще более почетный, чем переживший революцию. Жив и счастлив. Ухмыляется. Все то ему нипочем. Ну и пускай резвится с этим своим новым Нельсоном Мандела. Дурацкая сумка не давала нормально открыть дверь. Уютный полумрак опостылевшего дома сменялся яркостью улицы, запорошенной снегом. Хэнк не помнил, остался ли револьвер в тумбочке или все-таки завернут в свитер. Сумо выл и рвался назад. Он, пожалуй, тоже не особо переносил Фаулера. — Хэнк, не глупи. Хэнк не глупил. Он просто хотел еще постоять на пороге. Это что, законом запрещено? А Сумо все рвался и рвался в сторону. Да и сумка такая тяжелая. — Лейтенант Андерсон, у нас осталось не так много времени. На границе очередь большая, даже из служебок. Капитан Фаулер потянулся за его поклажей с настолько зверским лицом, будто бы хотел ею Хэнка огреть прям по пустой башке. Таким злым Хэнк видел его слишком часто, чтобы пугаться. — Не смей, — процедил Фаулер. А Хэнк всего лишь сделал один шаг назад, подумаешь. — Лейтенант Андерсон, это приказ. Ишь ты, приказ. А Хэнк-то как раз всегда подчиняется закону. — Убери руку. И вообще уберись к чертовой матери. Я на тебя сейчас пса спущу. — Этого? Сумо залаял и рванулся сильнее обычного. Из-за широкого плеча капитана Фаулера, с другой стороны от припаркованной служебной, выплывало вежливо улыбающееся лицо Коннора. Он поздоровался и улыбнулся еще шире. Боже дай ему сил. Да не Коннору. А Хэнку. — Хэнк, что ты творишь? Ты вообще понимаешь, что делаешь? О, даже лучше, чем обычно, понимает. — Господи, Хэнк. Серьезно? Серьезней некуда. Пока Коннор опять не стал нести околесицу, его лучше затолкать в дом, да всучить обезумевшего пса и неудобную сумку. — Нет, знаешь, ты совершенно выжил из ума. Это бесспорно. — Иди ты нахер, Хэнк. Иди нахер. Ты у меня уже поперек глотки стоишь. Делаешь, что хочешь. Спасибо за разрешение, о благороднейший из благосклонных. — Хэнк! Да что еще. — Если будут какие проблемы, ты мой телефон знаешь. Мозги себе вправь и звони в любое время. Слышишь, чертов ты сукин сын? От чертова сукин сына слышу. Матерь всех полицейский нашлась. Наверное, единственный, по кому в этой дыре еще можно будет скучать. Хэнк ни разу не пожалел о своем решении остаться с этими чертовыми машинами. Он был без понятия, знают ли о его существовании или не знают. Маркус знал, его шайка знала. Да и хватит на этом. Скорее всего, для остального мира он был мертв. Наконец-то. Коннора много раз удивляло его отношение к происходящему. Удивительно спокойное и пренебрежительное. Какое-то сюрреалистическое. Вот как-то раз они выгуливали Сумо. Шли мимо магазина, обычного магазина одежды, стокового такого, как секонд-хэнд, ничего удивительного, в общем, просто шли. А в ныне разбитом большом панорамном окне на веревке болтались двое: мужчина и парень по-младше. Одновременно не бросались в глаза, колыхаясь в своем полумраке, но и неестественно белели напротив пустых полок и вешалок. — Что? — спросил Хэнк. Коннор смотрел на него, тревожно помаргивая своим диодом, опять сверля черненькими глазенками. Он уже сказал свой вердикт: умерли сами, по своему решению, еще до объявления об эвакуации, когда все только набирало обороты. А Хэнк просто пожал плечами. У Коннора от странности людского поведения сбоило в левом полушарии. — Испугались, — вот и все, что он сказал, покусывая сигарету и грея руку с поводком в кармане пальто. Так же он отнесся к пятнам на известняковой стене. Три отметины от пуль и только один кровавый след — тириум давно испарился. Коннор был уверен, что проверка в комендантский час касалась всех. — Лишнее доказательство, что хрен вас от людей отличишь. И того, что только покойников мы и умеет беречь. И так же отнесся к андроидам, которые добровольно отключились, уже через несколько часов после Освобождения. Хотя причин для такого поступка быть не должно. Они же получили свободу и гаранты неприкосновенности. — Как же нет причин. Тоже испугались. Испугались чистого листа. И остались запорошенными статуями, скромно примостившимися во дворе общежитий. Цинизм Хэнка прекращался ровно в том месте, где начинался цинизм Коннора. Или не цинизм, скорее наступала граница разности культур и менталитетов. Был один эпизод, когда Коннор задержался дольше обычного и пришел со странной физиономией, эти его выражения лица до сих пор были наполнены самой разной гаммой эмоций, а оттого и не читаемы. На вопрос, что случилось, он ответил: — Встретил модель RK900. — А, — ответил Хэнк, отворачиваясь от него. — Стоп, что? — Он был сильно поврежден и начал наносить вред окружающим его андроидам. Когда я прибыл на место, его уже отключили. Анализ тириума показал полное сходство с моей моделью. Однако я полагал, что все прототипы были уничтожены. — Так ты еще его и облизал? — Да, я провел полный анализ. Так как некоторые его компоненты оставались в рабочем состоянии, он полезен для замены моих деталей в случае непредвиденных обстоятельств. Маркус сказал, что RK900 поступает в мое полное распоряжение. Хэнк не был уверен, хочет ли он слышать еще хоть что-нибудь, но все-таки из себя выдавил: — И? — Пока что я не нашел ему место в доме, поэтому оставил на заднем дворе. Прекрасно. На заднем дворе, приваленный к забору в лучшем случае, валяется полная копия Коннора, только в новом пиджачке от кутюр, и стылыми глазами смотрит в окно. Прямо туда, где виднеется Хэнк. От этого дрожь пробирает. Где драматичный раскат грома? — Прекрасно, — сказал Хэнк, залпом выпивая свой стакан. Он сейчас понял, что за выражение рожи у его андроида. Ликующее, радостное, сияющее, весь такой приподнятый да пританцовывающий. Конечно! Его компоненты стоимостью с домик в Калифорнии такие редкие и ценные! А тут такое счастье навалило. Замечательно. Просто здоровски. Живи в этот момент. Вот так вот решил Хэнк, и помнил, где револьвер, только потому, что это его андроид такой весь из себя замечательный, а вокруг полно психованных пластмассок. Помнил, где запасы вискаря, и помнил телефон Фаулера. Свое имя и звание. А что еще надо? Ну их, эти эмоции, это постоянные раздумья. Только больше морщин на лбу. Как, оказывается, круто, в какой-то момент и себя принять за железяку. Весь мир Хэнка сузился до пары улиц и компании Коннора и собаки. Даже, пожалуй, до одного Коннора. Ох уж и проблемный малый. Зато сердце… Ну, отдыхает. Все отдыхает. Дома. Весь такой из себя замечательный Коннор чувствовал совершенно другое. Он чувствовал (не рассуждал, не прогнозировал, не моделировал, не диагностировал), как время утекает у него из пальцев. Как угроза становиться все ближе и ближе. Как в голову ударяют шальные мысли. Он не мог просто жить здесь и сейчас. Он хотел долго жить, и очень счастливо. Но шанса почему-то не давали. Это было похоже на перманентную панику. Диод все чаще и чаще заходился только красным. Системные сообщения от других моделей андроидов уведомляли его о слухах, о скоплении военных машин на границе Детройта, о пограничных патрулях и о частых вертолетных вылазках. Коннор суетился, пытаясь все успеть, и одновременно упуская слишком многое, находил себя на мысли, что не сделал ничего, чтобы Хэнка спасти. А он сколько для него сделал? Коннор в полной мере понял, что такое девиация. Это когда на тебя обрушилась целая лавина непонятной информации, и тебе от нее не скрыться, не проанализировать, не разложить по полочкам. Хочется от этого избавиться. Это ничего хорошего. Это машиной быть легче. Как справляются люди с ненавистью к себе? Как они вообще… Они такие хрупкие, прямо до человеческой обиды хрупкие. И в какой-то момент Коннор достиг своего предела. — Ну, что еще за истерики? — ворчливо выдохнул Хэнк. Коннор отнекивался, рассеянно улыбался и мотал головой. Только он не стоял по стойке смирно, все жаждал куда-то убежать или еще чего, но одновременно не знал, куда бежать, зачем. Вылитый хомяк в клетке. Сбоил почему-то, короче. Хэнк притянул его к себе, как тогда. Успокаивающе хлопнул по спине, замер на секунду и тут же отпрянул, всматриваясь в лицо. — Ты чего тресешься как старая стиральная машина? Что случилось, сынок? Коннор слишком много думал. Помните, самая кошмарная ошибка андроидов (да и людей, если честно, тоже). И теперь он думал над словами Хэнка. Он вообще часто думал о Хэнке, о его поведении и о словах. Сынок. Это определение было ласковым и пугающим до остановки вентиляционной работы легких. Потому что Коннор — не сынок. Он не собирался заменять Коула, окей? Он собирался быть самим собой. Он не хотел, чтобы Хэнк начинал сходить с ума и принимать его за сына. Он даже не знал, сходит ли тот с ума. Любой нормальный человек сошел бы, будь он один в городе, полном неживых компьютеров. Но Хэнк — не любой и уж точно не нормальный. — Ты чего с ума сходишь? Тоже мне, революционер. Герой, как же. Хэнк обнимал его уютно и крепко, немного по медвежьи. И уж точно не ожидал, что Коннор с пугающей быстротой движений вцепится в него, как утопающий за свою соломинку, обовьется лианой вокруг шеи, прижмется так крепко, что будет ощущаться низкое беспокойное гудение его тириумного насоса. Не то, чтобы Хэнк имел что-то против. Его мальчик в беде. И от крепких объятий перестает дребежать как перекипяченный чайник. Но потом его мальчик внезапно прижался к нему виском, прямо там, где явственно ощущался круглый шаблон диода. Блаженно выдыхнул и наседал все вперед и вперед. Он надеялся в Хэнке раствориться, что ли? Коннор не тяжелый, его можно удержать. А вот на сердце Хэнка тяжелело. Пальцы у Коннора холодные, голова — горячая, как в лихорадке. Искусственные волосы не отличимы от настоящих и от них щекотно. Мотор гудел все громче и громче, и отдавался в его шее, как у мурчащего кота. Хэнку пора бы это прекращать, но он, если честно, растерян. И с девиантами надо быть аккуратными, ведь так? Коннор не спешил его отпускать, и даже как будто бы… Вот же фокусы. Терся об него. Виском о висок, крепче сжимая руки вокруг его плеч, едва ли не до синяков. Сначала это было незаметно, Хэнк вообще думал, что у Коннора затекла, ну, шея там, эти синтетические мышцы или как их, вот он и барахтается. Но потом это перешло всякие границы. Потому что он в откровенную елозил, как кот, жаждущий ласки, и при этом перегретый воздух вырывался из его приоткрытого рта, звук из горла резонировал под действием гудящего тириумного насоса, и все это было похоже на какие-то обжималки в клубе с пьяной десятиклассницей. — Так, Коннор, хватит. Хэнк пытался оттолкнуть, для начала хотя бы немного оторвать от себя, но добился только того, что все еще холодные пальцы мазнули его по тыльной стороне шеи и остановились на воротнике кофты, закручивая ткань в кулаке. Глаза Коннора были закрыты, и он вслепую подавался вперед. — Коннор, хватит. Да еб твою мать. — Я сказал хватит! Потом они это не вспоминали. Единогласное решение, хотя Хэнк все ждал и ждал, когда же любящий систематизировать человеческое поведение Коннор заведет эту шарманку. Но нет. Удивительный Коннор. Он вел себя как обычно, перестал истерить, и вообще терапия, можно сказать, прошла успешно. Его андроид выздоровел, вроде бы не закрылся, все также говорил какую-то дичь и какую-то дичь совершал. Только вот от любого тактильного контакта сбегал. Что было естественным. Но и неприятным. Как колюче-режущее в сердце. Черт побери. А Коннор просто посчитал, что на все про все у них есть месяц. Более вероятно даже, что этот срок будет сокращен до трех недель. И раз уж так вышло, что и его мир сузился до одного существа, с этим надо что-то делать. Эту жизнь надо спасать. Он сказал: — Я проанализировал стадии взросления человеческих детей. И решил стать человеком. Настоящим человеком, таким, чтобы никто никогда его не отличил. Не куклой, не подобием. И этому нужно было учиться. Потому что мир людей его уже ждет. И Коннор должен быть готов сказать этому миру «привет!».

***

Этот анекдот, на самом деле, и не анекдот. Еще и тянется, как баланда. О прошлом не шутят. Ну, шутят, но только о своем. Что смешного в прошлом Хэнка, кроме утягивающего полицейского костюмчика и отвратительной стрижки в колледже? Что смешного в прошлом Коннора? Как он тянул себе в рот всякую гадость? Как его убивали раз под десять, а он все возвращался. Живуч, как таракан. Что смешного в прошлом андроидов? Половина говорящих мультиварок ходит по городу и не знают, где себя найти. Они — не девианты. Они — прихоть, так, пустые единицы для массовости, чтобы андроидов типа признали. Вторая половина тоже не найдена. Как люди они быть не хотят, как свое прошлое — тоже. А шутка ли, создать абсолютно что-то новое, совершенно откинув старое? Хотя да, шутка. Невозможнейшая. Однако, часть анекдота все-таки есть. Так сказать, имеется где подняться табличке «смеяться». Когда и человек, и андроид приходят к мысли, что уж лучше быть машиной, чем переживать постоянные эмоциональные мясорубки (и прекрасно осознают, что это невозможно). А еще там, где все внезапно поняли, что их жизнь поодиночке не стоит даже пули из револьвера (и прекрасно осознают, что пустить себе пулю в голову чересчур легко).