День сурка

Скажи, что я еще жива, не убивай меня глазами. Там столько боли… Как и я, ты шел нелегкими путями. Согрей словами тишину, неважно, что сейчас ты скажешь. Наверно, многого прошу, но только сердцу не прикажешь. Invisible Slayer

Глава с высоким рейтингом. Когда-то в детстве, забравшись любопытства ради в мамин комод, я нашла несколько ее любимых романов. Кто бы мог подумать, что строгая и ответственная шериф Форбс отводит душу после тяжелого рабочего дня, зачитываясь произведениями Джудит Макнот и Барбары Картленд? Я наугад раскрыла одну из книжек в мягкой обложке, на которой пышно разодетая дама склоняла голову с высокой прической на грудь усатого кавалера. Пикантные подробности с книжных страниц меня заинтересовали не больше, чем описания чувств главных героев, но одно предложение почему-то запомнилось. "Ее пронзила вспышка удовольствия, захватившего целиком все ее тело, проникшего в каждую клетку". Понятно, что с момента прочтения безынтересной для меня книги прошло много времени. И я уже испытывала то, что можно назвать удовольствием, в том самом смысле. А вспышки... наверное, это были они, когда Тайлер жарко целовал меня, и мое тело подчинялось его прикосновениям. Но даже в такие моменты я никогда не теряла контроль, всегда осознавала, что делаю. Странно, ведь я полностью отдавалась своему чувству, но тем не менее, не была им поглощена. Теперь же я ощущала нечто иное. Перед глазами семицветной радугой взрывались пресловутые вспышки, и я могла точно сказать, что это те самые. Они пронзали меня подобно молниям, меня бросало то в жар, то в холод, и тело била мелкая дрожь. Я не должна чувствовать такого. Это же обычный укус, причем кусают меня. Я ждала боли, приготовилась укорять себя... за что угодно. Как естественно было бы пытаться найти выход из этой пещеры, возможно, даже слезы смотрелись бы уместнее. Только не этот густой туман, обволакивающий меня, только не эти мысли о том, что я никогда не испытывала ничего подобного, и на то есть причина. Между мной и Ником не должно быть ничего, у нас ничего не получится. Даже если я прощу все прошлые обиды, все его преступления, никто не может дать гарантию, что не будет будущих. Готова ли я к этому? Взаимное притяжение не основа для крепких отношений, Кэролайн. Пусть Клаус влюблен, но я не люблю его. По сути, я здесь, потому что Сайлас найдет меня в любом другом месте. Бежать некуда. И я не могу отказать в помощи тому, кто открыл мне свое сердце. А еще эти минуты могут быть последними, для нас обоих, для меня или для него, и я не хочу впускать в это драгоценное время ненависть и сомнения. Все логично, все слаженно, я нашла объяснения всему, кроме одного. Почему чертовы искры перед моими глазами не желают исчезать? Моя левая ладонь - на затылке Клауса, который жадно приник ртом к кровоточащему запястью правой руки, и мои пальцы запутались в его волосах, волнистых и мягких. Сердце почти что выпрыгивает из груди, я не чувствую даже легкой боли. Вместо нее - оглушающее, нежданное и от того еще более острое удовольствие. То, что происходит, напоминает поцелуй, а не укус. Сейчас на участке кожи, которого касаются требовательные губы Ника, сосредоточены все мои ощущения. Я безуспешно пытаюсь восстановить дыхание, глажу затылок Ника, шею, сильнее прижимаю запястье к его рту. Миг - и желание оказаться ближе, кожа к коже, становится почти нестерпимым. Вот чему я не могу найти объяснения. По телу пробегает дрожь, я вовремя вспоминаю, что потревожу его раны, но сладкое безумие не отпускает. Лихорадочно вожу губами по его лбу, щекам, плечам, мои волосы закрывают его склоненное лицо. Я чувствую, как напряжено его тело, мышцы натянуты как струны. Он сдерживается, чтобы не выпить слишком много, чтобы не наброситься на меня и не осушить до последней капли крови. И я почти бессознательно начинаю гладить напряженные плечи, слышу стон Клауса, не останавливаюсь, спускаюсь ниже. Плавно провожу ладонью по спине, Ник подается вперед, и теперь моя ладонь не соприкасается с шершавой стеной. С каждым глотком крови я становлюсь частью него, и это невероятно возбуждает. Вонзаю ногти в его спину, в ответ его клыки выдвигаются чуть дальше. Невыносимо сладкая боль. На моих глазах его раны исчезают, затягиваются, будто их не было вовсе. Я любуюсь его великолепным телом, очерчивая пальцами контуры мышц на груди. Ник зализывает мою рану, его прохладный язык нежно скользит по месту укуса, заставляя меня вздрагивать от удовольствия. Никогда не думала, что такая ласка может быть настолько эротичной. Затем его губы поднимаются выше, к локтю, и легких поцелуев мне уже недостаточно. Приподнимаюсь на носочки, приникнув к Древнему всем телом, и прикусываю мочку уха, заставляя его застонать снова. Ласкаю языком ушную раковину, испытывая острую необходимость в прикосновениях Ника. - Впервые я полностью в твоей власти, - шепчет он, раззадоривая меня. Беспорядочно глажу руками его тело, Ник дышит шумно и отрывисто. Он целует мои волосы, когда я быстро провожу языком по его груди, ласкаю соски, мощные грудные мышцы. И вдруг мне в голову приходит идея. Сумасшедшая и соблазнительная. - Ты хочешь меня коснуться? На его скулах появляются желваки, и Древний хрипло, с придыханием произносит: - Безумно. - Где? - мой прерывистый шепот почти не слышен, но Ник включается в игру. - Шея и ключицы. Слегка касаясь, очень нежно. Я запрокидываю голову, убираю волосы и, глядя ему в глаза, медленно провожу кончиками пальцев по боковой поверхности шеи, отмечая самые чувствительные местечки. Затем спускаюсь ниже, одной рукой собираю на затылке волосы, другой ласкаю впадинку между ключицами. - Ушная раковина и за ней. Послушно выполняю указание, мои прикосновения легкие, порхающие. Мои руки - теперь продолжение пальцев Ника, это заводит еще сильнее. - Затылок, - требовательно говорит Древний, а я только удивляюсь, как ему удалось запомнить не только мои чувствительные зоны, но и в какой последовательности их нужно ласкать, чтобы я потеряла голову. - Слегка нажать, пальцами запутавшись в волосах, - подсказывает он. - Дальше, - прошу я, перед глазами все расплывается. - Что бы ты сделал дальше? Кажется, внизу живота у меня пылает настоящий костер, так горячо становится. - Грудь, - Клаус прикрывает глаза, но спустя доли секунды возобновляет со мной зрительный контакт. Указанная часть тела горит огнем, я медленно спускаю одну бретельку платья, затем наступает очередь второй. Древний следит за каждым движением жадным взглядом, но это меня не смущает. Вызывающе глядя на него, снимаю платье целиком, отбрасываю в сторону. Теперь на мне остается лишь простой бюстгальтер черного цвета и такие же трусики. - Сними его, - Клаус опирается спиной о стену, будто ноги его уже не держат. - Не спеши, сначала погладь руками. Возьми каждую грудь в ладони, - у меня кружится голова, воздуха не хватает, как бы я не пыталась дышать глубже, - а теперь расстегни бюстгальтер. Ненужный предмет одежды летит в ту же сторону, что и платье. - Ты прекрасна, - горящий взгляд Ника не упускает ни одной детали. Я не позволяю себе двигаться, пока не услышу новых указаний, держу руки за спиной, и ему на обозрение открыта моя грудь с бесстыдно торчащими сосками. - Совершенна. Прикрываю глаза, не в силах вынести того факта, что мое смущение делось куда-то далеко вместе со сброшенной одеждой. - Открой глаза и посмотри на меня. Я подчиняюсь, все еще оставаясь неподвижной. Ноги становятся ватными, я чудом могу стоять. - Погладь соски. А теперь сожми обе груди в ладонях, аккуратно и нежно. Мой стон побуждает его к дальнейшим выдумкам. - Одной рукой продолжай ласкать соски. Опусти другую руку на живот. Ниже, - глаза Клауса темнее ночи, голос не слушается его. Хорошо, что мне не нужно говорить. - Сними трусики. - Хорошо, - выдыхаю я, и остаюсь полностью обнаженной. Я уже не контролирую затеянную мной игру, и пусть Клаус не может освободиться из оков, но и я прикована рядом. - Ты достаточно возбуждена, милая? В ответ я могу только кивнуть, меня захватывают неистовые эмоции. - Введи в себя палец, неглубоко. Разочарованный стон - я хочу большего, но Клаус следит за тем, что я делаю. - Сожми соски, по очереди. Я с силой сжимаю их, царапая ногтями, но это только сильнее распаляет меня. Я вопросительно смотрю на Ника и облизываю пересохшие губы. - Милая, подойди ко мне. Оказываюсь рядом с ним в напряженном ожидании. Игра продолжается. Ник рычит, обнажая клыки и царапая ими губы. Невозможность прикоснуться ко мне вкупе с фантазиями, которые я пробудила в его сознании, сводят его с ума. - Коснись меня, - просит, умоляет он, и я уже не в силах сдерживаться. Мои руки ласкают его мускулистый торс, своими губами я нахожу его рот, прикусываю его нижнюю губу. Такой чувственный рот у мужчины - почти преступление против женской добродетели. Клаус перехватывает инициативу, терзает своим ртом мои губы, облизывая их, покусывая, не позволяя прервать поцелуй. Это единственное прикосновение ко мне, которое ему доступно, и он пользуется этим. Его язык находит мой, лаская его и посасывая, но затем Древний отбрасывает всякую осторожность, ощутимо кусает мои губы, его клыки царапают кожу, а языком он слизывает выступившую кровь. Не прерывая поцелуя, я ласкаю руками спину Клауса, то нежно, то прерывисто, оставляя на коже царапины от ногтей. Всем телом прижимаясь к Древнему, чувствую его возбуждение. Его язык врывается в мой рот, ритмично, требовательно, я опускаю ладони на пояс его брюк. - Продолжай, - как ни в чем не бывало, предлагаю я, заставив себя оторваться от его губ. Клаус на миг замирает, приходя в себя после поцелуя, затем вспоминает условия. - Расстегни пояс и молнию. Задыхаясь, я нахожу пальцами замок пояса, он не поддается, я почти ломаю ноготь. Нетерпеливые губы Ника снова находят мои, не позволяя сосредоточиться только на брюках. Пояс наконец поддается, молнию я расстегиваю легко, освобождая возбужденный член. Головка упирается в мой живот, Ник сдавленно стонет, я ощущаю почти торжество от осознания безграничной власти над ним в этот момент. - Кэролайн... Он закатывает глаза, запрокидывает голову, шумно выдыхая. Все мышцы в теле Ника напряжены до предела. Острая необходимость почувствовать его в себе туманит мой разум, я провожу подушечкой большого пальца по возбужденному органу, поглаживаю головку, обхватываю член полностью, слегка сжимаю. По телу Древнего проходит судорога. - Я хочу тебя, немедленно, - выдыхает он, отражая и мои мысли тоже. Я уже не принадлежу себе, все во мне, что могло противиться этой близости, давно разрушено до основания. Отдаюсь своим ощущениям целиком, позволяя пропускать сквозь себя волны удовольствия. Обхватив пальцами член, я ввожу его в себя и задыхаюсь от ощущения невероятной наполненности. Ник входит в меня быстрыми, резкими толчками, я прикусываю его соски, мои руки опускаются на его ягодицы, сжимают их. - Посмотри на меня, - говорит Древний, словно мы до сих пор продолжаем играть. Я послушно поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом, и он ускоряет движения. Не сдерживаю рвущихся из горла стонов, сама насаживаюсь на член Ника, вбирая его в себя и наслаждаясь его движениями внутри меня. Наши тела сливаются в одно целое, моя грудь прижата к его груди, затвердевшие соски требуют ласк, и я в исступлении вжимаюсь в Ника. - Любимая... Кэролайн... Мое имя в его устах звучит сладкой музыкой. Он кусает мои губы, я шепчу ему в рот: - Ник... Сознание взрывается тысячей фейерверков, горячими искрами, а я в исступлении повторяю имя Древнего. Странная картина открылась бы взору любого обывателя Мистик-Фоллз, если бы он вздумал оторваться от повседневных дел и выйти на привычно пустые в разгар рабочего дня улицы города. Солнце, еще минуту назад ярко светившее, вдруг потускнело, начало отбрасывать тени, как бывает во время затмения. Вся странность заключалась в том, что никакого затмения на самом деле не было. Сайлас потер виски, наблюдая происходящее из окна спальни Кэролайн. Взъерошил длинные светлые волосы, уложенные крупными локонами, подумав, что девчонка слишком красива. Она чем-то напомнила ему возлюбленную, ту самую, сумевшую вызвать ревность у Кетсии. Тогда он последовал велениям сердца, а не разума, и заявил могущественной ведьме, что выбирает не ее. А Кетсия сумела доказать, как же он был неправ, отвергнув ее, а тем более, признавшись в чувствах к другой. Что же он получил? Тысячелетие плена, но не это главное. Маив, его любимая, не подозревавшая, какими он обладал силами, заплатила за их связь жизнью. - Верну тех, кого вы любите, - с горечью проговорил Сайлас. Маив он не смог бы вернуть, даже соединив свою силу с силой Кетсии. Она не существовала ни в одном из миров, так сильна была ненависть Кетсии к той, что отобрала у нее любимого, и сердце Сайласа исчезло вместе с ней. По крайней мере, он считал именно так. И больше не намерен был допускать слабостей. Его поразил Первородный. Сайлас знал о них всех, но Финна с его убеждениями и ненавистью к собственной сущности он никогда не брал в расчет. Элайджа, этот педант, тоже не представлял опасности для его власти. Что уж говорить о Ребекке, которая была избалована и часто следовала порывам, а не голосу разума, и Коуле, который так и остался мальчишкой. Древним мальчишкой с длинными острыми клыками. Оставался только один Древний, способный оспорить его, Сайласа, власть. Никлаус. Помнится, он убил собственную мать, он не останавливался ни перед чем, но у этого вампира не было честолюбивых замыслов. Скорее, он привык быть самым сильным, привык быть главным, привык вызывать страх. И все при том, что он был много младше, чем Сайлас, и стало быть, менее достоин этого влияния. И Сайлас был намерен разнообразить свою бессмертную жизнь вначале местью Кетсии, а после властвованием над миром. Он отчаянно искал способ обратить заклятие Кетсии, и для этого ему потребовались бы десятилетия - или же, если бы он был властелином, все маги мира склонились бы к его ногам. Он следил за всеми Древними, но только Никлаус по-прежнему требовал пристального внимания. Пока его братья и сестра предавались своим порокам или их искоренению, он налаживал связи, заводил знакомства, завоевывал доверие, а кого-то и запугивал, и получал, таким образом, все большее влияние. И поддержку, потому что многие влиятельные вампиры и колдуны оценили его задатки лидера и его жестокость. В те времена быть жестоким значило быть сильным, и у Никлауса отлично получалось. Позже Сайлас понял, что у Первородного и мыслей нет создавать собственную империю, и уже не опасался на его счет. Но Кетсия оказалась предусмотрительной. Она заточила своего бывшего возлюбленного, вложив в его руки лекарство. Он не мог воспользоваться своими силами. Не мог освободиться. Колдунья понимала, что Сайлас не простит ей того, что она сотворила с его любимой. И он, бессмертный, могущественный, оказался в плену на тысячелетие. А Первородный, которого он сбросил со счетов, оказался одним из первых охотников за лекарством. Понятно, что он желал избавиться от средства, которое могли использовать против него. Сайласу была знакома такая паранойя. Разве он сам не опасался когда-то Древних? Пробившись через хитросплетения замыслов, боль и тьму воспоминаний, Сайлас обнаружил в сознании Никлауса нечто, удивившее его. Любовь. Первородный был влюблен, столь сильно, что это пугало его самого. Сайлас видел это, и упивался давно забытым чувством, пусть и чужим. Исторгая крики из груди Первородного при помощи пыток, колдун словно мстил за то, что даже у Древнего, безжалостного в прошлом, вампира, есть то, чего у него, Сайласа, никогда не будет. Любовь, готовность пожертвовать собой ради нее, желание всегда быть рядом с ней. И было еще кое-что, озлобившее Сайласа еще больше. Любовь этого мальчишки была взаимной. Небо заволокло тучами, взявшимися в буквальном смысле слова ниоткуда. Казалось, что с минуты на минуту хлынет дождь, и это впечатление усилилось, когда среди темных облаков сверкнули одна за другой две молнии, и послышался гром. Сайлас нервно дернул бретельку платья Кэролайн, подумав о том, что лучше бы принял облик Аттикуса Шейна, раз уж вынужден пользоваться чужим телом. Но тогда внезапно заглянувшая в комнату дочери Лиз могла испортить ему созерцание результатов упорного труда, а уходить он не хотел. Но это воспоминание, вызванной сходством возлюбленной Первородного с Маив, разбередило душу. Душу, которой, как думал Сайлас, у него нет. Кетсия смеялась ему в лицо, объясняя, словно мудрый учитель нерадивому ученику, что он никогда не вернет Маив. "Это было бы возможным, - сказала она, - если бы Маив не была наказана. Любовь - самая могущественная сила в мире. И будь эта несчастная здесь, ты с легкостью обратил бы мое заклятие". Сайлас ответил тогда, что поступок Кетсии невозможно назвать любовью. Но она и не посягала на это. Лишь сказала, что любовь сделала ее безумной, а безумие повлекло за собой все остальное. Но он получил хороший урок. И когда узнал о повторяющемся дне, не мог упустить такую возможность. Ливня все не было, только ветер гонял по пустой улице пыль клубами. Сайлас ждал, прислушиваясь, и чувствовал, как что-то давно забытое воскресает у него в душе. Когда-то он поклялся, что отомстит, и теперь так и будет. Кетсии нужно было лучше прятать его, и ни в коем случае не оставлять лекарство. - Кэролайн, - раздался снизу голос Лиз, и тут же затих, сопровождаемый эхом десятков голосов. Это все была Лиз, но теперь фразы из прошлого переплетались с настоящими, и создавали какую-то невообразимую какофонию звуков. Но для Сайласа это было как музыка. Образы прохожих, силуэты обнявшихся пар, проезжающие автомобили менялись, мелькали только части, отрывки тел, предметов. Шум нарастал, и только довольное лицо красивой девушки, выглядывающей из окна своей комнаты, оставалось неподвижным, не поддавалось повторению образов. И вдруг все стихло. Сайлас встал, преображаясь снова в профессора Шейна, пригладил курчавые волосы. Перед зеркалом колдун внимательно осмотрел себя, и остался доволен. Нужно было поторопиться. Ему предстоит нелегкая задача: вести группу самонадеянных юнцов на поиски лекарства и себя самого, вглубь старого затерянного острова. Но сперва следует найти настоящего Шейна и устранить его с дороги.