***
«Накахара Чуя значит…» — Дазай останавливается, в последний раз взглянув на поистине огромный особняк, ужасающий своими размерами, и уходит, скрываясь в тени кустистых деревьев, будто специально укрывающих чужака под своей кроной. Он идёт медленно, даже скорее бредёт, опустив голову и не разбирая дороги, совершенно не смотрит по сторонам; еле переставляет ноги, через раз шаркая мыском ботинка о землю, ничуть не заботясь о состоянии обуви. Мышцы спины понемногу начинают ныть от довольно неудобного для них положения тела, однако, Дазая оно вполне устраивает — благодаря сгорбленной спине и скрывающим лицо волосам ни один из встречных не сможет разглядеть его лица — соответственно не станет докучать нудными вопросами о том, что же такого могло случиться в жизни ребёнка.
А можно ли назвать ребёнком того, кто остался за главного хозяина в доме и полностью себя обеспечивает? Конечно, насчёт последнего можно и поспорить — 'полностью' — не совсем точное понятие о его бытие, ибо, пусть он и не живёт в ближайшей подворотне, но разнообразием пищи явно не довольствуется, что отнюдь не хорошо; и его желудок с радостью напоминает ему об этом, что зачастую заканчивается нестерпимыми болями в животе, из-за которых его буквально выворачивает наизнанку.
Что же преподнесёт ему жизнь в следующий раз?
Другой бы на его месте давно заторопился бы домой, вот только куда ему спешить? Его и так никто там не ждёт, за исключением совсем ещё крошечного пушистого комочка, которого он подобрал двумя днями ранее, разгуливая по заброшенной части города, где никто не смог бы найти,
если бы искал. Только там можно было полностью ощутить размеренное дыхание земли, которое бы не смог заглушить ни один шум во вселенной. Вполне объясним тот факт, что это место нельзя было назвать красивым или чудесным, оно просто было другим, ни с чем несравнимым. Единственным, где Осаму мог ни о чём не заботиться, где беспокойные его мысли обретали свободу, оставляя измученный разум. Похоже, это место стало его собственным клочком земли, который никому был неизвестен и оттого так прекрасен в ночной мгле.
Размышлять о доме можно бесконечно долго, но только это не принесёт никакой пользы. Его детство никак нельзя было назвать счастливым. Не зря ведь говорят, что именно с детства на душе человека остаются неизлечимые раны, которые кровоточат в течение всей жизни. Они изъедают душу постоянными воспоминаниями, не оставляя и шанса на нормальную жизнь, которая ускользает прямо из-под носа.
На него никогда особо не обращали внимания — он был странным ребёнком, редко улыбался, не имел друзей и был склонен к суицидальным мыслям, поначалу. Казалось, он никого не любил, никем не дорожил; ему стало всё равно на то, что происходит вокруг с того самого момента, когда мать впервые выплюнула всю 'правду' ему в лицо. А он так наивно в это поверил, навсегда закрывая чувства под запрет.
С самого юного возраста в его некогда большой семье, состоящей из человек пяти, осталась только мать. Первым ушёл отец, оставляя детей на попечение хрупкой женщины, не способной даже уследить за каждым пасынком. Дазай до сих пор пытается понять, чем так не угодил ему, что тот решил покинуть семейный очаг. Его мать долгими ночами плакалась в подушку вместо того, чтобы следить за детьми. Доселе добрая женщина теперь стала озлобленной и уставшей от жизни.
Она видела единственное утешение в мужчинах, сменяющихся в их доме чаще дней.
У него было двое братьев, на пару лет младше. Каждый из них был до жути непослушен, чем нередко вызывал ссоры, которые и без того случались чересчур часто с того момента, как их последней надеждой стала мать. Только этот лучик потух, так и не став пламенем. Она долго пыталась найти достойную замену мужу, однако, лишь добавляла проблем на свою почти седую голову. В их дом приходило много мужчин, все чего-то хотели от неё, но все они исчезали, стоило только произнести слово 'семья'. Ни одному из них она не была нужна, все старались извлечь собственную выгоду, которую, по итогу, получали, когда на женщину сыпались бесчисленные угрозы, после которых она отдавала всё, что имела. Так не прошло и месяца, как в их доме изрядно поуменьшилось мебели, как и денег, которые и вовсе растворились в новых ухажёрах.
Осаму вспоминает это, как страшный сон, так долго тянувшийся в его жизни.
Один из тех мужчин, высокий и довольно крепкого телосложения, показался ему 'не таким, как остальные'. Он был добр к нему, да и вообще не сбежал, когда мать сказала про его братьев. «Я позабочусь о тебе, чего бы мне это не стоило», — не жестоко ли говорить подобного рода вещи, давая ребёнку ложную надежду? Дазай, конечно, не был глупцом, однако, тот человек сумел убедить его в чистоте своих намерений; почти что заменил отца. Он стал часто появляться в доме, практически каждый вечер навещая их, и неизменно приносил угощения. С каждым таким визитом сердце Дазая оттаивало сильнее, невольно открываясь этому незнакомцу. Ему хотелось верить в то, что в его жизни должна настать светлая полоса, которая принесёт счастье в их дом.
Ему позволили в это верить. Он и по сей день помнит, как ждал прихода этого мужчины, Виктора, как он однажды назвал своё имя; помнит, как радостно выбегал ему навстречу, порой даже сбивая с ног. С его появлением жизнь начала налаживаться. Вот только наступившая осень принесла непоправимые перемены. Начался сезон дождей, когда городские улицы буквально утопали в океане, уровень которого постоянно поднимался. Весь город стал одним большим болотом, не было не единого сухого места, даже в домах, ибо крыши не справлялись с огромным потоком воды, из-за чего нередко дырявились, пропуская всё в дом. В один из таких дней Осаму взбрело в голову выйти на улицу; да, под дождь, да, в такую погоду. Но всё же он не побоялся высунуть туда свой нос, что и обернулось для него большим потрясением. Стоит признать, он не сразу поверил в увиденное, что просто его шокировало, намертво приковывая к земле. Впереди, где улица поворачивала налево в тупик, стояла его мать в компании какого-то постороннего мужчины, который ничем не напоминал Виктора. Женщина увидела сына, после чего и ушла из дома, забрав с собой двух его братьев, никогда больше не возвращаясь.
Она в очередной раз показала кто чего стоит, негласно выбрав лучших детей.
Этот вечер надолго остался в его памяти, и ещё — он больше не гуляет в такую погоду, предпочитая сидеть в тепле, завернувшись в одеяло.
Виктор пришёл в тот же вечер, за пару минут до возвращения Дазая. Он помнит, как мужчина удивился, не увидев привычную тёплую улыбку на лице мальчика; спросил, что случилось, но так и не получил внятного ответа. Все слова так удобно скрыли слёзы, заставляющие его дрожать всем телом.
Вскоре Виктор сам всё узнал, увидел воочию и с тех пор больше не появлялся. Грустил ли Дазай?
—
Безмерно.
Он остался один в этот жестоком мире; ребёнок, не способный обеспечивать себя, верящий в добро и ищущий свет в каждом встречном человеке. Дни летели как никогда медленно, каждый час прожитый в одиночестве отдавался жуткими мыслями, преследовавшими его.
Никому
Ненужный.
Одинокий.
Такова была его участь — так он считал в тот момент. Его существование словно было отравлено ядом, неспешно пожирающим его изнутри. Он видел, как веселятся другие дети, его одногодки, которые живут в полноценных семьях и не знают горя; видел, как они наслаждаются жизнью и понимал, что сам никогда так не сможет. Просыпаясь вновь и вновь он стал жалеть, что живёт на этом свете.
Хотя, стоит ли этому удивляться, если так было всегда, даже в те минуты, когда семья была рядом. Они просто не любили его — это его исход.
Каждый новый вдох давался с трудом, будто что-то сдавливало лёгкие, мешая свободному притоку кислорода; есть не хотелось, да и еды было не так много — только та, что осталась после ухода матери, и несколько банок с консервами. Из-за отсутствия нормального рациона он стремительно худел, всё больше походя на скелет, обтянутый кожей. Одежда теперь висела на нём; всё то, что он носил раньше, сейчас было размера на три его больше — ещё немного и… наступил бы конец. Наверное, с этой точки отсчёта и появились нескончаемые порезы на его теле, что через какое-то время скрыли бинты.
Так прошёл его первый месяц одиночества, показавший ценность счастливой жизни.
Помнится, он как-то гулял по пустынной улице, когда время на стрелках часов уже близилось к полуночи, но это лишь вселяло в него интерес, не оставляя ни одного из детских страхов. Пусть городские улицы и окутывал туман, он не вселял в мальчика страх, лишь привлекал своей загадочностью — с каждым днём всё больше хотелось ухватить его за край мантии и спрятаться под неё от всего этого безумного мира.
Это всегда забавляло. Стоило только выйти из дома, как мир преображался до неузнаваемости. Иногда ему казалось, что он 'повзрослел', как называют это старшие. Стал мыслить зрело и учился на чужих ошибках.
Вот только собственные совершать не перестал. Он практически уверился в этом, но его мнение сильно изменилось, когда, вот так прогуливаясь, он встретил юношу, так сильно отличающегося от всех тех людей, которых он когда-либо встречал. Незнакомец сидел на лавочке в парке, который находился недалеко от дома Осаму. Он сразу привлёк внимание горе-суицидника, заставив остановиться, не проходя мимо. Дазай без зазрения совести разглядывал мальчишку, стоя на расстоянии в пару шагов. Это был худощавый юноша, наверное, превосходящий его в весе всего на пару килограммов. Длинное светло-бежевое пальто практически не скрывало почти что болезненной худобы, наоборот, излишне её подчёркивая. Он сидел, склонившись над книгой в толстом переплёте, увлечённо читая, что даже не заметил подошедшего Дазая — так ему показалось. Однако, первое впечатление обманчиво, но, похоже, Осаму решил пренебречь этим высказыванием. Он подошёл к юноше, пытаясь разглядеть название книги, но собственное зрение решило сыграть с ним злую шутку, все буквы расплывались перед глазами.
— Полагаю, ты хочешь что-то спросить, — спокойный голос заставил Дазая вздрогнуть, неловко прикрывая рукой бинты. Почему-то в данную секунду ему показалось ужасным то, что его порезы могут увидеть. И когда он начал жалеть о содеянном?
— Н-нет… я просто… — замолчал, не зная, чем объяснить столько необдуманный поступок.
-…Сквозь видный миру смех и незримые, неведомые слезы*, — он посмотрел ему в глаза. — Ты ведь живёшь один, верно?
— Как ты узнал? — Дазаю не удаётся скрыть своего удивления, как он не пытается. «Я же не встречал его раньше?..»
— Нетрудно догадаться, — незнакомец рассмеялся, но довольно резко стал серьёзным. — Тебе не стоит истязать себя, это не приведёт…
— Ты ничего не знаешь об этом… — перебивает его, но не срывается на крик. Пока ещё держится, собирая остатки контроля. — Ты просто не чувствовал, как одиночество выскребает в тебе дыру.
— С каждым днём тебе всё сильнее претит твоё существование, — короткий вздох. — Ты задыхаешься на свежем воздухе, хватаешься ртом кислород, пытаясь позвать на помощь,
но никто не слышит тебя или просто не обращает внимания… — юноша встаёт, закрывая книгу. — Я этим живу.
Дазай вздрагивает, как ошпаренный, понимая, что ненарочно задел чужие чувства. Не сказать, чтобы он был жутким 'праведником', однако, не хотел пускать всё на самотёк. С того времени, как он в последний раз видел Виктора, он больше ни с кем не разговаривал и, тем более, не встречал родственную душу. Хотя, вряд ли незнакомец посчитает его таковым. Он стыдливо мнётся с ноги на ногу, нерешительно шагая вслед за ним.
— Я не хотел тебя задеть… Эм… Как твоё имя? — Осаму хочется провалится под землю, и зачем он только это спросил. Ему ведь, естественно, не отве…
— Одасаку, — он останавливается, оборачиваясь. — Тебе не стоит идти за мной. Возвращайся домой, Дазай.
«Стоп. Откуда он.?»
— Мёртвые души — книга, что у меня в руках, — после этих слов юноша быстро скрывается в ночной тени, оставляя о себе лишь воспоминание.
В ту ночь он долго не спал, поражённый Одасаку до глубины души. Этот юноша, не сказав ничего особенного, сумел заставить его переосмыслить всю свою жизнь. «…Претит существование», — будто читал его мысли и жил его жизнью. Откуда он вообще узнал его имя? Они ведь точно не встречались до этого — в этом Дазай был уверен, иначе он бы вспомнил такую запоминающуюся внешность. Чувствуя себя сумасшедшим, он прощупал всю одежду, проверяя, не мог ли он надеть одну из тех вещей, на которые его мать когда-то нанесла символы его имени и фамилии. Ничего такого не было. Простое совпадение? Вряд ли кто-то бы с первого раза угадал его имя — было бы слишком подозрительно. Если бы Дазай только знал, где живёт Одасаку и слышал бы хоть когда-то имя Огай Мори, тогда такого вопроса бы не возникло.
В ту ночь он твёрдо решил завязать с украшением бледной кожи свежими порезами.
***
Это был один из редких солнечных дней, когда на прозрачно голубом небе не было ни единой тучки. В такую погоду на улицу высыпали толпы людей, наслаждаясь кратковременным теплом.
Но Дазай был другим. Он давно привык к дождю, который плаксиво бился в окна, умоляя страдать вместе с ним; поэтому солнце уже не приносило ему радости, как это было раньше. Оно будто забирало все и так ничтожные силы, и он сидел целыми днями, не вылезая из дома, когда день выдавался солнечным. Наблюдать было интересно, это всегда его забавляло — видеть то, как чужие люди ссорятся, кричат, смеются, радуются. Но он всегда держался отстранённо, издалека наблюдая, словно за кулисами или сидя в первом ряду перед экраном — это зависело от ситуации.
Он с откровенно скучающим видом посматривал в окно, наблюдая за другими людьми. Всего лишь пару минут назад Осаму лежал в тёплой постели, пытаясь, если не заснуть, то, хотя бы, задремать ненадолго; но беспокойное сознание не желало давать такой нужный сейчас отдых, навязчиво подкидывая всё новые и новые идеи. В конце концов, он придвинул мягкое кресло к окну, устав бороться с самим собой. Людей в этот час было много, поэтому взгляд невольно цеплялся за их поведение, манеры и вещи, выделяющие каждого из толпы.
— Меня интересует лишь их реакция, а не то, на что они реагируют.**
Дазай, по своему обыкновению, вальяжно развалился в кресле, закрыв глаза и откинувшись на спинку, когда вдруг услышал громкий стук в дверь, как будто в неё что-то запульнули со всей силы. Даже не так, это было, словно о неё разбили что-то, предположительно стеклянное. Это порядком разозлило его, ведь первое, что пришло в его голову это то, что кому-то приспичило 'поиграть', посредством надоедания другим. Назойливые соседи? -Вполне вероятно. Он ведь ни с кем не общается, откуда же ему знать, кто это может быть? Дворовые мальчишки? — Гораздо более логичный вариант…
Послышались чьи-то крики, он неохотно встал и подошёл к двери, вставая на носочки и заглядывая в глазок. В его равнодушном взгляде промелькнула искра удивления, вследствие чего на долю секунды глаза неестественно широко распахнулись, когда он увидел,
что происходило на улице. На земле лежал светловолосый мальчишка, лет пяти; весь в грязи и крови, он уже был не в силах сопротивляться, лишь стараясь облегчить собственную боль, укрываясь от части ударов. Вокруг была целая толпа его же возраста, которая жестоко лупила его ногами и руками. Бедняга уже даже не мог кричать, лишь иногда из его груди вырывались хриплые мольбы о пощаде, которые только раззадоривали толпу. Каждое его слово воспринималось, как толчок к дальнейшим побоям и ужесточению. Мимолётным взглядом окинув их, Дазай безошибочно определил 'лидера', благодаря которому бедняге сейчас и доставалось; сам он стоял в стороне, будто его вовсе не интересовало происходящее. Вот только взгляд этого парнишки выдавал с потрохами — в нём горел огонь, который всё больше захватывал пространство зрачка с каждым новым ударом и вскриком. Хватало всего пары секунд, чтобы понять, насколько он захвачен дракой, у него буквально пальцы дрожали в неистовом желании 'помочь' собратьям; но он знал, что место главаря не будет долго пустовать, стоит ему только раз оплошать, показывая настоящие эмоции.
«Наблюдать со стороны, оставаясь в тени», — в голове так некстати всплыли слова Виктора. Осаму бы с радостью последовал этому совету, как он всегда и делал, но не в этот раз. Что-то ёкнуло внутри, когда он увидел этого юношу, который уже совсем скоро мог покинуть реальность. Вспоминая своего наставника, если, конечно, можно так выразиться, Дазай улыбается и достаёт спрятанный им же травматический пистолет, который когда-то был подарен Виктором. Вот теперь-то ему и нашлось применение.
— Я смотрю кто-то совсем забыл рамки приличного, — Дазай вышел из-за двери при первой же возможности, когда светловолосого оттащили чуть поодаль, чтобы легче доставать до него ногами. Ему нельзя показывать волнения — это верный путь на землю, рядом с избиваемым. — Стоит ли мне вам их напомнить? — толпа медленно расступилась, а стоило ему сделать предупреждающий выстрел, вся шайка мигом растворилась, не оставив и следа.
Тогда Осаму подходит к юноше, помогая ему подняться с земли, но он не учитывает, что тот совсем без сил, ведь ему нехило досталось от этих выродков. Парень повисает у него на руках, отключившись. И тогда Дазай понимает —
у него талант притягивать неприятности.
Дотащить светловолосого до дома оказывается не такой простой задачей, как кажется на первый взгляд. Пусть расстояние совершенно мизерное, юноша весит практически столько же, как и сам Дазай, поэтому выигрыш в метрах обнуляется. Захлопнув за собой дверь, он проносит мальчишку в свою комнату, укладывая на кровать. Взгляд невольно останавливается на кровоточащих ранах и синяках, появившихся относительно недавно, скорее всего после этого побоя. Мысленно оценивая его состояние, Дазай отмечает, что придётся изрядно повозиться, дабы обработать все эти ушибы. Так чего он медлит? Выйдя, наконец, из своих размышлений, суицидник направляется в ванную комнату, надеясь найти там парочку бинтов и перекись водорода. Он так давно не искал что-то подобное, что уже даже начал сомневаться в существовании ваток в собственном доме. Последний раз он был здесь около месяца назад, когда мать ещё была рядом с ним. В тот день он нечаянно порезался, желая приготовить для неё ужин и сделать ей сюрприз… Как же трудно вспоминать об этом, когда в голове предстаёт совсем живая картинка того, что было, все чувства, все эмоции — всё настолько правдоподобно, что он теряется, стоит ему перешагнуть порог ванной комнаты. Вот он видит кровь на пальце, стекающую вниз и капающую на свежепорезанный салат; сознание в какой-то момент отключается, переставая соображать, и он тупо смотрит на порез, не думая ни о чём, кроме цвета этой жидкости. В следующую секунду на кухню вбегает мать, хватает его за руку и, постоянно охая, ведёт в ванную. Там она аккуратно прочищает рану, заклеивая пластырем, и ещё долго ругает его за невнимательность. Женщина не повышает голоса, хотя говорит строгим тоном, но Дазай не вслушивается в слова, лишь в знакомый голос, который он так редко может услышать.
А теперь и вовсе только в подсознании.
Резкий вскрик отрезвляет сознание, возвращая с небес на землю. Осаму несколько потерянно осматривает комнатку, натыкается взглядом на то, зачем он сюда пришёл и берёт с собой, сгребая всё в одну кучу.
— Где я? — светловолосый быстро приходит в сознание, пугаясь незнакомой обстановки. — И кто ты?..
