Бессмертный

— Где я? — светловолосый быстро приходит в сознание, пугаясь незнакомой обстановки. — И кто ты?..

***

Его взгляд столь испуганный и потерянный, что в груди неприятно щемит, ведь это состояние ему до боли знакомо. Слишком сильно напоминает собственное поведение. Когда он впервые осознал, что никому не нужен в этом мире, когда впервые захотел умереть — сколько он себя помнит всё было так; странно, но в то же время как-то тепло вспоминать, как он смотрел на Виктора в момент их первого знакомства, как испытывал к нему ненависть, а потом вдруг осознал свою глупость. Сейчас это выглядит слишком забавно, вот так оглядываться в прошлое…

Этот город растрёпанных масок и раненых душ… Обречённо трезвоня, гоняют по кругу трамваи И отражаются тускло в глазницах унылых витрин, Одиночество здесь органично, Оно проникает с воздухом в лёгкие, в кровь  И съедает потом изнутри.

Он был таким же. Нет. Он таким и остался. Чувства, что он испытывал пару месяцев назад, даже около нескольких лет, были самыми леденящими из всех существующих. Всякий раз просто просыпаясь утром и разлепляя веки, он чувствовал себя наиужаснейшим образом — весь разбитый и уставший — это было его обычное состояние. Все прожитые часы своей жизни он спрашивал себя: «Зачем?» На любое действие есть противодействие, но, в его случае — вопрос. Жизнь научила его ценить моменты счастья, радоваться простым вещам, лишив его всего этого, погрузив в непросветную тьму. Зачем я живу? Это был тот самый вопрос, который не давал ему покоя ни на минуту, ножом врезаясь в сознание и лишая других мыслей. Мешал отвлечься, мешал забыть то, что его жизнь не имеет смысла. Вот так просто — не имеет и всё. Раньше он жил ради семьи, но это было так давно, что представление о слове 'семья' уже давно стёрлось из его памяти. Если бы его сейчас спросили, как он планирует жить дальше, то он бы, вероятнее всего, просто рассмеялся. Жить дальше? — Имеет смысл? Чтобы жизнь была, она должна быть наполнена смыслом. И ведь многие люди его находят, проживая долгую и счастливую жизнь. Тогда, что с ним не так? Почему именно он попал в ту малочисленную касту людей, которые ищут причину, по которой могут вдыхать воздух и вообще существовать. Вот только никто и не вспомнил про то, что искать что-то — явно не занятие Дазая. Ещё пару лет назад он честно пытался, старался найти этот самый огонь в своих глазах, желание увидеть мир, но картонный домик рухнул, стоило ему проснуться как-то холодной ночью от странного и даже пугающего ощущения. Он точно слышал чей-то голос, отчаянно взывавший к помощи, казалось, он был совсем близко, как будто во дворе около дома. И тогда Дазай совершил непростительную ошибку — он поверил в то, что может помочь. Юноша вышел из дома, прокравшись мимо спальни матери, и, боязливо вслушиваясь в каждый шорох, пошёл на крики. Но по мере его приближения, звуки стихали, а потом и вовсе исчезли, растворяясь в ночной тьме. Это была женщина средних лет с ярко-зелёными глазами, навсегда потухшими прямо на его глазах. Рядом с ней сидел молодой парень, лет 20, на его руках была её кровь, алая жидкость стекала по его губам, пачкая тёмную толстовку. — Нет смысла прятаться, я знаю, что ты видел, — его голос немного дрожит, но имеет какое-то странное влияние — Дазай замирает на месте, но не чувствует страха, от которого тряслись коленки ещё секунду назад. Этот голос будто обволакивает теплотой, хочется слушать его постоянно. Вампир медленно подходит ближе, останавливаясь в одном шаге от Осаму. Он прекрасно слышит учащённое дыхание юноши, даже чувствует его кожей — и эти ощущения опьяняют не хуже крепкого алкоголя. Парень склоняется над Дазаем, проводя носом дорожку вдоль шеи, на секунду замирает, словно пытаясь запомнить запах, и отстраняется. — А ты интересный, — губы трогает улыбка, и суицидник отчётливо видит острые клыки. — Хочу встретить тебя снова, — веки мгновенно тяжелеют, а когда Дазай открывает глаза — парень исчезает, скрываясь во тьме. Наверное, тогда он впервые встретил вампира. Что ж, стоит признать, он сильно отличался от всех людских представлений, основанных на информации, выдаваемой по телевизору. Этот как-то чересчур напоминал человека, выглядел точно также, вот только рацион имел другой, в чём Дазай убедился, с отвращением всматриваясь в лежащий рядом труп. Однако, после этого случая Осаму также убедился в том, что это был единственный вампир, который выходил за рамки своей схожестью с людьми. Остальные были одержимы монстром внутри, сжирающим изнутри. Ему было скучно жить. Скучно и одиноко. Никого не осталось в его поганой жизни, только жалкие осколки воспоминаний, из-за которых в голову часто лезли мысли о том, как хорошо бы было потерять память — дабы не знать своей 'прошлой' жизни. Стоит сделать только шаг по направлению к кровати, как юноша вздрагивает в попытке отползти подальше, но тут же вскрикивает от чувства того, как полузатянувшиеся порезы и ссадины вновь начинают кровоточить, оставляя на простыни алые дорожки крови. Осаму подходит ближе, когда видит, что светловолосый потерял бдительность, отвлекаясь. Он садится на самый край кровати, смачивая ватку перекисью и аккуратно прикладывает её ко лбу юноши. Последний хочет было отстраниться, но не успевает, поэтому просто поддаётся процессу. — Дазай, моё имя — Дазай, — он садится на край кровати, заставляя парня подвинуться ближе, чтобы было удобнее. Проходит какое-то время, когда тишину нарушает тихий голос. — Почему ты помог мне? — Осаму удивлённо изгибает бровь. «Неужели, он хотел, чтобы я оставил его там?..» — Довольно странный вопрос с твоей стороны. Я думал, спасённые благодарят за своё спасение, а не спрашивают такие глупости, — Дазай принимает вид лёгкой отстранённости, чтобы не пугать излишней опекой, ведь его и так до сих пор боятся. — А… Да… Спасибо, — губы шатена трогает улыбка, когда он видит смущение юноши. Он продолжает обрабатывать раны. — Я не мог смотреть на это равнодушно. Ещё совсем недавно меня совершенно не интересовали подобные вещи, они казались мне такими далёкими, что мне просто не было до них дела. Меня вообще никогда не интересовали другие люди, их проблемы, мечты и желания; в мире существовал только я — и это было моей главной ошибкой — не видя того, что происходит вокруг, я постепенно и сам превращался в того, над кем всегда насмехался. Стал слабым и замкнутым, любое движение пугало и заставляло съёживаться, добавляя желание забиться в угол, где никто не сможет меня увидеть или коснуться. Так я надеялся станет легче… — Узнаю в этом себя, — довольно тихо, но Дазай всё же услышал. — Я тоже всегда искал укрытия во тьме, но, как видишь, пошёл по ложному пути, — на секунду юноша прикусывает губу, отводя взгляд. — Я отчаялся искать верную дорогу. Мне стало на всё безразлично с того самого момента, когда моя мать предпочла оставить меня одного, а единственный человек, которой был мне дорог бесследно исчез… — Осаму подходит к двери, намереваясь уйти. — Кем он был для тебя? — вопрос застаёт врасплох, но юноша предпочитает не отвечать, однако, на секунду замирает на пороге. Но, так и не найдя, что сказать, уходит, скрываясь в своей комнате. Светловолосый растерянно вглядывается в пустоту ещё пару минут. В его голове никак не укладывается переменчивое настроение Дазая?.. Кажется, так он представился. Минуту назад он сидел напротив, готовый рассказать всё о себе, ничуть не задумываясь о том, что не знает спасённого юношу; похоже, на тот момент его это действительно не волновало. Нелёгкое детство, ничтожная жизнь, отвергаемость обществом — всё это, конечно, оказало на Осаму своё влияние, которое не прошло бесследно. «…Никто не сможет коснуться…» — он ясно понимал самого себя, но, достаточно ли? Знал ли он о том, что ждёт его в глубинах собственной души? Ацуши позволяет себе в отсутствие хозяина квартиры испустить горестный вздох — может ли он чем-то помочь ему? Но вопрос в том, нужна ли ему эта помощь? Помотав головой и слегка сморщившись из-за появления навязчивой боли, Накаджима надеется, что все эти дурные вопросы, не имеющие ответа, наконец, выскочат из его сознания. Парень знает, что слишком сильно, даже чересчур, сопереживает другим людям, и это не всегда заканчивается хорошо. С прошлого такого раза остались недюжие напоминания, которые периодически сильно беспокоят его. Ацуши невесомо касается плеча, проводя подушечками пальцев линию вниз, вдоль лопаток, ощупывая три небольших рубца, и тихо шипит, когда ненароком нажимает сильнее, будто бы желая что-то проверить. Как и ожидалось — ничего не поменялось с тех пор. В сознании всплывают чёткие фрагменты его прошлой жизни, которые лишь пару месяцев назад с большим трудом удалось выкинуть из памяти. Но будущее вызывающе взглянуло на юношу, вновь приоткрывая тёмную завесу и погружая в бесконечную бездну. Накаджима старается чаще моргать, чтобы, наконец, понять, что с ним происходит. В какой-то момент ненадолго закрывает глаза, изо всех сил стараясь дышать глубоко, дабы быстрее успокоиться. Неподалёку послышался какой-то шорох, который вынудил его вздрогнуть и напрячься, вслушиваясь в окружающие звуки — больше звук не повторяется. Однако, страх всё равно упорно не желает отступать, поэтому всё-таки приходится открыть глаза, возвращаясь в реальность. А в реальность ли? У него идут мурашки по коже, когда он видит перед собой не привычную обстановку, — хотя, она ещё не должна была таковой стать, но всё же, — а приют, в котором провёл бо́льшую часть своего детства. В углу, где стояло небольшое кожаное кресло, цвета топлёного молока, теперь восседает на железном стуле директор этого несчастного места; его взгляд, словно волчий, жадно выискивает среди детей, сидящих за длинными столами, хоть одного, у кого до сих пор остался бунтарский дух, чтобы навсегда избавить ребёнка от 'дурной манеры'. Ацуши резко встаёт, но тут же замирает, пугаясь того, что его могут услышать; он старается присмотреться ко всем, к кому только сможет, надеясь, не найти самого себя за этим столом. Но, увы и ах! — надеждам не суждено сбываться. — Ацуши-кун, — мерзко-слащавый голос пробирает до костей, и он невольно оборачивается в сторону звука. В другом конце комнаты стоит надзиратель, умышленно пощёлкивая костяшками пальцев; все дети разом затихают, не смея вдохнуть 'громче нужного'. — Не ты ли сегодня проделал дыру в занавеске? — зрачки парня в ужасе расширяются, и он делает шаг назад, еле передвигая одеревеневшие конечности. Взгляд директора становится по-свински довольным — он уже приготовился увидеть истинное, в его понимании, шоу. Надзиратель медленно приближается, и Ацуши уже готов кричать, что есть мочи, вот только слышится скрип и из-за стола встаёт светловолосый мальчишка, который мало чем отличается от него сегодняшнего, разве что меньше сантиметров на восемь. Этот мальчик идёт к верному наказанию, которого он не заслужил, ведь его всегда подставляли, используя, как грушу для битья. Рука непроизвольно тянется, чтобы схватить его и остановить, но в сознание прорывается какой-то посторонний звук, заставляющий воспоминания оборваться. Светловолосый даже от неожиданности чуть ли не падает на пол, еле успевая ухватиться за дверную ручку, и повисает на ней на пару секунд. Сердце до сих пор бешено стучит в ушах, даже не собираясь успокаиваться. Немного придя в себя, парень прислоняется к стене, сползая по ней вниз. «Так недолго и с ума сойти…» Стоит немного напрячься, как становится понятно, что за звук он услышал — в первую очередь, недовольное шипение плиты, Дазай, похоже, нечасто принимается за готовку; во-вторых, музыка? Догадки подтверждаются, звук не исчезает, только становясь громче и навязчивее; Осаму и впрямь готовит в наушниках? Надо признать, довольно креативное решение. На полу сидеть чересчур холодно, пусть и без риска свалиться на него же, что даёт сильное преимущество. Но Ацуши, недовольно вздыхая, поднимается с ледяной плитки, бросая короткий взгляд на общее состояние комнаты. Никто ведь не может дать гарантию, что он ничего не поломал, пока находился под действием воспоминаний. На этот раз ему неплохо так подфартило — всё было в целости, да ещё и на своих местах. — Ацуши-кун, — голос, донёсшийся с кухни, заставил парня вздрогнуть. В какой-то момент воспоминания снова перекрыли реальность, что потребовало немалых усилий, чтобы пойти на голос. — Ты что-то хотел?.. — прячет руки за спиной, дабы не выдавать своего страха. Честно говоря, просто невозможно спрятать что-то, если ты весь трясёшься, как осиновый лист на ветру. Но Накаджиме никто об этом не скажет. — Ага, чтобы ты поел, — губы Дазая растягиваются в улыбке, и юноша уже не может сказать что-то против. Тогда суицидник лёгким подталкиванием усаживает его за стол, а уже через пару секунд ставит перед ним тарелку с отядзукэ. — Как ты узнал? — светловолосый сидит в шоке, не в силах пошевелить даже пальцем. — Узнал что? — Дазай удивлён не меньше его. — Что я люблю отядзукэ… — Накаджима смотрит вниз, а в голове вновь воспроизводятся моменты, когда, будучи ещё в приюте, он мог только грезить о таком обеде. Из размышлений выводит спокойный голос Дазая, который тем временем уже сел напротив. — Я и не знал. Просто я тоже его люблю. Тот человек… он однажды принёс это блюдо для меня, — суицидник ушёл в раздумья, уперев взгляд в тарелку. Накаджима, взглянув на него в первый раз, испугался этого стеклянного взора, но потом привык, если можно так выразиться, и, пожелав Дазаю приятного аппетита, приступил к еде.

***

Дазай делает над собой большое усилие, чтобы выйти на улицу, где он не появлялся уже, как минимум, неделю; а про максимум и вспоминать не стоит. Эта ночь выдалась не лучшей на его памяти. Уже давно он не видит красочных снов с хорошим финалом, каждую ночь ему приходится становиться невольным зрителем жутких кошмаров, в которых непонятно даже, сон это или реальность? В такие моменты всё перемешивается, и довольно трудно нормально функционировать после этого, как будто он является машиной, у которой нередко бывают сбои. Откровенно говоря, жить так было на грани возможного. В реальной жизни всё катилось к чертям, ничего не складывалось; да и во сне всё стало не лучше. Всё же, каких бы титанических усилий это не стоило бы, Дазай смог сделать шаг за пределы собственного дома, но… На этом остановился. Стоило только высунуть голову из-под крыши, как в глаза ударил невыносимо яркий свет. Пришлось даже зажмуриться до того момента, как он зашёл обратно в тень. Мда, докатился, ощущения такие, словно он не видел белого света уже лет десять, пьянствуя дома до потери пульса. Юноша протёр глаза руками, сделав глубокий вдох. Куда ещё тяжелее, если даже солнце уже против него? Эта мысль заставила испустить грустный смешок — помнится, когда-то он не любил дождь, а теперь, похоже, всё стало наоборот. Сейчас любимое некогда тепло стало губительным во всех смыслах этого слова. На минуту даже возникло желание вернуться назад, чтобы не испытать ещё чего более неприятного. Мягкая кровать манила к себе своим теплом, а собственная комната теперь казалась самым защищённым местом в мире. Общительный, дружелюбный ребёнок оказался навсегда заперт в клетке страхов, не позволяющих быть самим собой. Единственное, что удерживало его притворить мысли о отступлении в явь, это то, что иначе он совсем отречётся от окружающего мира и навсегда останется в полном одиночестве.

Отказываясь от одного, тем самым выбираешь другое — в явном отказе, незримое принятие, чаще всего того, что хочешь избежать.

Хотелось бы избежать жизни, но увы, смерть не приходит к тем, кто её жаждет. Это пришлось испытать на собственной шкуре, когда глубокие порезы на руках затягивались буквально на глазах, не давая покончить со всем раз и навсегда. Невидимые силы удерживали его ускользающую жизнь, не давая стать тенью. Хотя, может он и есть тень? Губы расплываются в кривой усмешке — когда его что-то останавливало? Осаму вновь выходит из тени, но на этот раз делает несколько шагов, уменьшая вероятность возвращения домой. Не нужно и поднимать глаз, чтобы в их уголках скопились слёзы — солнечные лучи точно не станут жалеть измученное зрение. Но суицидник лишь вытирает ненужную влагу и бодрым шагом идёт вперёд. Придётся быть хитрее смерти. Чем дальше он проходит, тем легче становится дышать, словно всё, что мучало его последнюю неделю, осталось навсегда позади, в прошлом. Осталось только проверить это по возвращении домой. Теперь хочется окончательно забыться, найти хоть какое-то утешение. В голове непроизвольно всплывает вечер, когда он спас рыжеволосого мальчишку, так сильно дрожавшего от каждого слова. Этот чудак заинтересовал Дазая — он был не таким, как все, кого Осаму успел повстречать за свою недолгую жизнь. Довольно глупо верить в это, он и сам это понимал — таких людей не встретишь, все одинаковые, это лишь иллюзия, созданная воображением. Все эти байки об индивидуальности, кто в них верит вообще? Они все созданы, чтобы обмануть свои 'светлые головы', чтобы заставить верить в ложь. И Дазай бы продолжал следовать этим принципам, если бы не встретил Чую. Этот избитый юноша сумел поставить под сомнение всё то, что он познавал годами через боль, обиды. Своим пугливым, но в то же время поистине бунтарским характером, он возбудил в нём желание жить вопреки всем трудностям; зажёг огонь пламени, потухшего с уходом единственного друга в его жизни, которому он мог доверять. Даже представить страшно — это всё произошло, подумать только, за одну встречу и пару минут разговора 'ни о чём'. Ноги сами решают проблему, не дожидаясь даже команды мозга, довольно резко меняя направление в сторону особняка Накахары. А Дазаю, чьи ноги стали жить своей жизнью, остаётся только мысленно возмущаться такому поступку. Что он ему скажет? «Привет. Я тот, кто тебя спас?» — глупо, слишком глупо; да и вообще, сам факт того, что он идёт к нему уже довольно-таки безрассуден. Суицидник отчаянно пытается воспротивиться, но что-то глубоко внутри знает, что он нужен Чуе — по какой-то причине в этом нет сомнений. Если задуматься, то мальчишка был слишком зашуганный, боялся каждого шороха, вполне вероятно, что ему немало достаётся от родителей. К тому же, в тот день он сильно торопился домой, хотя, и рассказал Осаму всё, что тот хотел знать, пусть не без маленького намёка. Вот только с того момента осталось одно странное обстоятельство — его поведение. Поначалу, получив очередной удар, он вёл себя, словно слепой — в этом нет ничего удивительного, любой бы испугался, увидев такую ватагу противников; но дальше было интереснее — когда Дазай обрабатывал его раны, он… Не мог оторвать взгляд? Как ещё это можно описать, ведь мальчишка будто попал в транс, заметив что-то на его руке… Но там была только… — Его собственная кровь, — констатация факта пугает понятием. Неужели он и впрямь смирился с мыслью о том, что собственная кровь человека может так на него влиять? Может это болезнь какая? — Нет. Всё было предельно просто — ему действительно стало дурно от своей крови, осталось выяснить почему. Теперь, когда цель визита не была завуалирована в тумане, а чётко прояснилась в голове, идти стало легче. Увидеть Чую ещё раз больше не казалось чем-то постыдным, а представлялось, как благая мысль о сопереживании… Другу? — Возможно, хотелось бы на это надеяться. Впервые за всю дорогу Осаму поднимает глаза — впереди уже виднеется парадный вход особняка. Локоть близко, да не укусишь. Так говорят? Пусть всего в нескольких метрах от него и находится заветная дверь, однако, это ничуть не облегчает задачу, ведь, чтобы попасть к ней, нужно преодолеть забор под два метра в высоту. Не самая лёгкая задача, но как он мог не заметить этого забора ещё в тот раз? — Что-то не сходится, его и впрямь до этого не было, — Дазай останавливается, не доходя пары шагов до железных ворот, погружаясь в раздумья. Он же не полоумный, нельзя было не заметить такой важной детали! Сжимает руки в кулаки и поднимает взгляд на небо — что за бредовый день…

«Всем великим переменам предшествовал хаос». — Что ж, проверим.

Недолго думая, юноша отходит от ворот, направляясь вдоль забора; идея, конечно, так себе, но кто знает, какие сюрпризы ещё могут его ждать? Вдруг, родители Чуи поставили камеры на своей территории? Да и потом, судя по тому, как рыжеволосый торопился в тот вечер, они явно не самые добрые люди на свете, раз ему нельзя даже появиться с кем-то в пределах собственного дома. Остановившись чётко напротив бокового окна дома, Осаму, крепко ухватившись за прочный стержень, начал взбираться на забор с надеждой на то, что родители Накахары или он собственной персоной, что гораздо более вероятно, не вышвырнет его прочь за ограду. Осторожно переставляет ногу на другую сторону перекладин, удивляясь тому, что его до сих пор не заметили, из-за чего он уже начинает сомневаться, есть ли кто-то в этом доме; и, вообще, жилой ли он? Причём гораздо сильнее поражает то, что забор сделан вполне удобно для того, чтобы на него залазить. Вот только Дазай не рассчитывает высоту, с которой прыгает на землю — как результат, ушибленное мягкое место плюс неимоверное головокружение, словно он летел с сорокаэтажного небоскрёба. Перед глазами всё плывёт, весь мир шатает из стороны в сторону, как и самого парня, который всё ещё не оставил тщетных попыток восстановить равновесие и встать на ноги. Всё решают чьи-то шаги неподалёку, которые вынуждают подняться и скрыться за ближайшим поворотом. Суицидник заинтересованно вслушивается в окружающие звуки, пытаясь понять, что происходит. Вскоре шаги затихают, а потом и вовсе исчезают, будто бы их и не было. «Кто-то из взрослых, скорее всего», — заключает Дазай, стоящий теперь под самым окном, но так, чтобы его не было видно. — Ты вновь сорвался?!. Ты же обещал… — голос доносится обрывками, из-за чего довольно сложно понять то, что творится сейчас в накахарском доме. На свой страх и риск Осаму решает проверить своё предположение, заключающееся в том, что эта комната, около которой он находится, принадлежит Чуе. Единственное, что приходит в его голову — бросить в окно камешек, что валялся под ногами. Собственно, так он и сделал. Раздался глухой звук, стекло, на удивление, осталось цело. Вот в комнате послышались чьи-то торопливые шаги, но перед самым подоконником затихли — так показалось Осаму. И он был прав.