Бессмертный

***

По ту сторону стены стоял Накахара, немного растрёпанный и уставший, как никогда — всё-таки он не в ладах с собственным организмом, который совершенно перестал воспринимать команды мозга с той самой ночи. Стоит больших усилий заставить себя подняться с неудобной кровати, лежать на которой равносильно девяти кругам ада, однако, вариантов нет по нескольким причинам: во-первых, слушать родительские расприи не шибко-то удовольствие, во-вторых, с того дня голова до сих пор какая-то чумная, а тело уже будто не его вовсе. Но любопытство уже очень давно, ещё с самого детства, живёт отдельно без всяких принципов и предрассудков. Рыжий находит в себе силы проверить неожиданный шорох под окном. На первый взгляд — ничего, но стоит заглянуть вниз, как: — Какого ты тут делаешь?! Лицо Дазая озаряет довольная улыбка — он не ошибся, в этой комнате и вправду живёт Чуя. Видимо, везение ещё не покинуло его многострадальную натуру, продолжая бодро шагать рядом с ним по лезвию ножа. — Неужто, уже нельзя проведать нового знакомого? — изгибает одну бровь, не отводя глаз от юноши. — И, вообще, это я тут пострадавший! — обиженно надувает губы, на секунду отворачиваясь. — Да и пожалуйста! — Чуя уже развернулся к нему спиной, собираясь уйти. Но задерживается, думая таким образом узнать причину появления этого суицидника на своей территории. — Постой, — следует минутная пауза, а Накахара почему-то не может уйти. — Может ты всё же выйдешь ко мне? — рыжеволосый цыкает, ещё раз всматриваясь в хитрые глаза напротив. — У меня чувство дежавю, — немного склоняется, повисая на оконной раме, так, чтобы сказать Осаму на самое ушко. — Помнится, я уже говорил, что ты многого хочешь. Но суицидник не теряется, ловко подцепляя его подбородок и заглядывая прямо в глаза, с каким-то особенным наслаждением замечая знакомый бунтарский огонёк. На секунду в голубых глазах мелькает страх, но тут же исчезает, сменяясь яростью. — Думаю, ты и так знаешь, малыш Чуя, что тебе лучше выйти сюда прямо сейчас. Кажется, он слышит скрип зубов Накахары, когда он со злости хлопает окном и быстрым шагом проходит коридор, оставляя родителей в святом неведении, а сам спускается вниз, не медля ни секунды, хватает Дазая за шкирку и тащит его за пределы владений Мори. Чтобы не оглядываться в страхе быть замеченным. Ему ведь уже и так кажется, что отец постоянно наблюдает за ним, чтобы потом вновь довести до потери сознания. Каждую минуту, даже секунду, возникает очередное желание резко обернуться, посмотреть назад, оглядеть всё вокруг, чтобы наверняка убедиться в неправдивости собственных доводов. В такие моменты крайне сложно сдерживать этот порыв, сейчас это чувство возникает снова. Внешне вид Накахары никак не меняется: всё тот же яростный блеск в глазах, прищуренные взгляд, плотно сомкнутые челюсти; лишь нервные окончания дают сбой, не выдерживая напряжения, из-за чего рука самопроизвольно сильнее сжимается на чужом запястье. Так недолго и до паранойи дойти. — Чуя? — рыжеволосый идёт, не обращая внимания на Дазая. «Он о чём-то задумался настолько, что уже потерял связь с реальностью?» — Чуя! — резко дёргает руку назад, вырываясь из стальной хватки, и невольно разворачивает парня к себе лицом. — Что ты творишь?! — злится, сжимая руки в кулаки. В голове стоит какая-то каша — ни единой нормальной мысли. Одни только вопросы. Что он делает? Зачем? — По-моему, это мне надо задавать подобные вопросы. Скажем, откуда взялся этот высоченный забор, которого не было ещё сутки назад? — Мы с другой стороны шли, дебил, — рыжий заливается смехом до слёз. Он явно не ожидал такого вопроса. Но немного успокоившись, всё же решает пояснить человеку на бронепоезде, как так вышло. — Просто мой отец практически никому не доверяет… Даже своей семье. Он давно построил этот забор, но так как участок достаточно большой, не стал делать его по кругу, а закончил, оставляя свободный выход в сад, поэтому ты и не видел ограды. Сад — моё любимое место, единственное, где никто не может контролировать каждый твой шаг. На некоторое время повисает тишина — как это иногда бывает, всё вдруг остановилось, замерло. Оба молчат, не смея взглянуть друг на друга. Кажется, что-то треснуло в воздухе, безвозвратно лопнула та нить, что ограничивала пространство каждого — разделительная черта исчезла, оставив после себя только грязные разводы, напоминающие рубцы. Больше нет того защитного ограждения, который Чуя так старательно выстраивал вокруг себя с малых лет, оно не давало другим приближаться к нему, отталкивая даже семью, — а теперь его просто нет, будто и не существовало. Как много эта потеря принесёт бед? Останавливаются они уже глубоко в чаще леса, где цивилизация уступает место природной гармонии. Чуя поднимает голову в небо — снова всё те же облака, где-то иссиня-тёмные, плавно перетекающие в молочно-голубые, а затем и вовсе растворяющиеся в серовато-белой дымке, которая тянется еле заметной дорожкой на протяжении всей аллеи. Суицидник, замечая такую знакомую надежду в глазах Чуи, лишь усмехается — не всем дано жить счастливо. И, похоже, именно им двоим, из целого мира, этого не дано.

Порой, чтобы достичь своей 'белой полосы' в жизни, приходится переступить через сотни поломанных судеб и окровавленных душ.

— Что с тобой произошло? — не поднимает глаз, устремив взгляд вниз, на свои забинтованные запястья. Пусть он уже несколько недель не прикасается к ним, старые раны упорно не хотят заживать, отдаваясь отголоском болезненных воспоминаний в голове. На какую-то секунду появляется чёткое ощущение потери контроля над своим телом — в ушах отдаётся непонятный звон, перед глазами плывут тёмные пятна, словно дыры в картинке, а земля будто кружится под ногами. — Произошло? Что ты несёшь? — рыжеволосый медленно закипает от злости, не понимая с чего вдруг Осаму тут устроил допрос. Дазай в один шаг оказывается непозволительно близко, впиваясь в него своим взглядом и грубо хватая за ворот футболки: — Не делай из меня дурака, я прекрасно помню твоё поведение, когда ты увидел собственную кровь. Теперь становится понятно, что не один Чуя умеет закипать от злости. Вид у Дазая сейчас и впрямь устрашающий — теперь он не кажется безэмоциональным человеком, да с него, похоже, и все маски слетели в один миг, являя настоящую натуру. Зрачки Накахары мгновенно заполняют радужку глаза, а сам он дёргается в попытке освободиться. Кончики пальцев нервно хватают юношу за предплечье, стискивая до побеления костяшек. Голубые глаза в панике замирают, продолжая смотреть на Дазая, который, кажется, не совсем доволен такой реакцией. Конечно, всё было и так понятно, ведь задавать такой вопрос в лоб, — в этом был весь Дазай — но, признаться честно, он хотел услышать от него что-то вроде: «Ты совсем свихнулся, килька в бинтах?! Какая к чёрту реакция? Тебе надо ко врачу, желательно к психиатру…» Однако, вместо этих слов он вынужден созерцать неподдельный ужас на лице Чуи, который, к слову, опустив голову так, что волосы закрыли лицо, вцепился в его руку сильнее, но теперь не с целью выбраться, а в попытке найти хоть какую-нибудь опору среди уходящей из-под ног земли. Юноша аккуратно поддерживает Чую, жалея о том, что всё-таки задал этот вопрос. Стоило ли спрашивать об очевидном? Они находятся на достаточно близком расстоянии, чтобы Дазай мог с лёгкостью услышать биение чужого сердца. Что-то не так. Почему Накахара такой неестественно тёплый, даже слишком? Парень невесомо касается ладонью его лба, отмечая про себя, что Чуя перестаёт реагировать на движение перед глазами, по всей видимости, находясь в крайне расстроенном, во всех смыслах, состоянии: — Да у тебя жар! Теперь всё понемногу встаёт на свои места, становится понятно, почему рыжий так внезапно стал терять землю под ногами — Дазай, конечно, не эксперт в медицине, но нетрудно понять, что градус температуры его тела уже давно пересёк отметку 38. Юноша тяжело дышал, часто прислоняя руку ко лбу, чтобы стереть раздражающие капли и убрать мешающиеся пряди волос, старался вдыхать неглубоко, потому как в противном случае глотку разрывал сухой кашель, отдающийся нестерпимой болью в груди. Это состояние стало почти привычным и уже не могло удивить какими-то новыми симптомами, все они уже были давно им изучены вдоль и поперёк, пусть на это и потребовались долгие бессонные ночи на грани сумасшествия. Реакция организма была вполне ясна — при температуре свыше 39° в сознании возникают видения, которые подолгу преследуют, не желая давать и минуты покоя. Порой, было страшно даже вообразить, что может привидеться в такие моменты, однако реальность пугала сильнее, ведь ему нередко случалось быть зрителем своей мечты, и это, пожалуй, было самым ужасным из всего, что только могло случиться. В непроглядной тьме слышался отчаянный крик срывающегося голоса. В такие моменты сложно было понять, очередное ли это видение или уже настоящее? Вот перед ним стоит Виктор, взгляд его опущен или потерянно блуждает по комнате, сам мужчина как-то необычно сутул, руки запущены в карманы. Атмосфера вокруг быстро сменяется, и теперь мальчик не ощущает привычной теплоты, исходящей от запоздалого гостя, — один лишь только холод, враждебность в каждом жесте. Воздух в один момент становится губительно удушающим, и при открытой форточке Накахаре не хватает кислорода. Ноги подкашиваются, и он старается ухватиться за что-нибудь, дабы не встретиться пятой точкой с полом, но вокруг нет ни одного предмета, ни стула, ни дверцы шкафа, он уже чувствует, как земля уходит из-под ног, зрачки испуганно расширяются, а в голове уже чётко установилась мысль — «это конец». Чуя жмурится, как вдруг в сантиметре от холодной плитки замирает, переставая падать. Крепкая рука, которая незадолго до этого дня мягко зарывалась в его волосы, легко трепала, заставляя успокаиваться, а иногда даже засыпать, сейчас грубо встряхивает его, приводя в нормальное положение. — Что не так, малыш Чу? — от слащавого голоса по коже бегут мурашки, юноша пытается вырвать руку из стальной хватки, да только все старания проходят даром — ему не справиться со взрослым мужчиной. В его взгляде горит нечто ужасное, совершенно непохожее на настоящего Виктора, которого он знал. Что-то нечеловеческое. Когда он улыбается, Чуя с ужасом замечает ненормально заострённые клыки для обычного человека. — Боишься меня? — он уже тянется к нему, чтобы впиться в дрожащее тело зубами, но вдруг всё исчезает. Рыжий чувствует что-то родное и доброе, только потом осознавая, что происходит. Руки матери пробуждают от всех кошмаров, прижимая к себе, Чуя чувствует себя виноватым, что заставил волноваться, хотя и никогда не мог обойтись без её помощи. Но, если матери сейчас нет рядом, чья эта рука? Взгляд понемногу проясняется, и теперь уже нет этого пугающего чувства. Поначалу, конечно, видны лишь смутные очертания предметов, но потом рыжеволосый различает перед собой знакомую фигуру и даже пугается, понимая, что во время этого видения вцепился в руку Дазая, ошибочно посчитав за материнскую.

«Это… его рука?»

Осаму перекидывает руку юноши через плечо, оглядываясь в поисках скамейки или лавочки. Любой другой бы на его месте удивился такой реакции, но он понимал, что произошло с Чуей, поэтому не задавал лишних вопросов. Но ничего, вроде лавочки, и близко нет, поэтому приходится устраиваться на высоком бордюре. Стоит только принять сидячее положение, как Чуя роняет голову ему на плечо, немного больно ударяясь лбом о выпирающие кости, из-за чего даже чуть слышно шипит. Его собственное состояние становится сюрпризом — разве вампиры могут болеть? — Думается мне, он и так бы не рассказал мне об этом… — неосознанно произносит фразу вслух, не задумываясь о том, кто может её услышать. Чувствует себя рыжеволосый откровенно дерьмово, тем более теперь, когда Дазай сам диагностировал его состояние, специалист хренов. «Чёрт, лучше бы этот суицидник молчал… Тогда, я бы не стал даже задумываться об этом», — мыслить ясно становится задачей не из простых, на это требуется чересчур много усилий, которые оказываются несовместимы с возможностью идти самостоятельно. Чуя ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее и внезапно задаётся вопросом, почему, чёрт его дери, Осаму такой худой, и кости выпирают, что аж лежать некомфортно? В голове мелькают обрывки слов и предложений, в которых он пытается найти хоть какую-то информацию о Дазае, но напрасно, — юноша ничего не рассказывал о себе, да и Накахара как-то не стремился что-то спросить. Мда, так себе положение дел. Но не поздновато ли он спохватился? Углубление в мысли не приводит ни к чему хорошему, жар только усиливается, и плечо шатена начинает буквально париться от тепла. — Вставай! — тянет рыжеволосого за руку, но тот не желает поддаваться, оставаясь сидеть на холодном камне — единственной вещи в его состоянии, которая приятно охлаждает. Это порядком злит Дазая, из-за чего он резко дёргает Чую за руку вверх, заставляя вскочить, и еле успевает удержать мальчишку в вертикальном положении. Тот, в свою очередь, утыкается носом куда-то в район ключицы и жадно втягивает носом воздух. Из-за жара голова почти не соображает, и юноша не отдаёт отчёт своим действиям. — Не думаю, что это лучший способ завоевать моё внимание, — суицидник подаёт голос, когда чувствует мимолётное прикосновение чужих губ. «Кажется, всё стало ещё сложнее, а я уж думал, что, наконец, разгадал его…» — это состояние юноши никак не укладывалось в голове Дазая, по той причине, что он в принципе ничего особо не знал о нечеловеческих расах, так ещё и эта температура, болезнь, плохое самочувствие, — разве нелюди также страдают, как и мы? Уже вроде как сложенная цепочка рассуждений, так долго строящаяся в его голове, в один момент рухнула, и он не знал, как себя вести: радоваться, ведь теперь воскресал мизерный шанс на то, что Чуя — самый обыкновенный, или же огорчаться тому, что его доводы были ложными. Лично для рыжеволосого, вся проблема заключается в том, что у него нет сил даже на то, чтобы сделать шаг в сторону, отлипая от Дазая. Сознание страдает припадками из-за жара, практически теряя контроль над телом, и оставляет только инстинкты. Юноша готов поклясться, что слышит биение чужого сердца даже не прикасаясь к телу. Во рту мгновенно появляется гадкий привкус, словно он съел нечто очень горькое или даже кислое. Ноги подкашиваются, а в голове лишь одно — белоснежная кожа на шее Дазая, скрывающаяся под приличным слоем бинтов. Хочется оттяпать хотя бы кусочек на память. Это ли называется быть вампиром? Он практически падает, стоит ему всё-таки попытаться изменить ситуацию, делая шаг в сторону. Дазай раздражённо цыкает, вновь перебрасывая его руку через плечо. Идти, конечно, непросто, но возможно; в голову не приходит ничего другого, кроме как дотащить юношу до своего дома. Поначалу, идея кажется абсурдной, мол, зачем приводить в дом нахлебника, но, в конце концов, это почти единственный вариант, потому как дом Чуи находится слишком далеко, у него не хватит сил дотащить рыжика. В то время, как сам больной вдруг понимает всю соль ситуации, начиная вырываться. — Ты еле на ногах стоишь! — злится, сильнее хватая Чую за бок и утаскивая вперёд. Ярость разливается по венам вместо крови, когда худенькая ручка пытается оттолкнуть его. Это доводит до исступления. Дазай рычит, по-хозяйски сгребая рыжика в охапку, и продолжает идти по направлению к своему дому. — Отпусти, — Накахара находится в полуобморочном состоянии, но всё равно остаётся упрямым до конца. И Осаму уже было клянётся себе, что, если получит от Чуть хоть один пинок ногой в спину, убьёт больного на месте. Однако, то ли по доброте судьбы, то ли по воле случая, мальчишка перестаёт сопротивляться, теряя сознание. По мере приближения к дому, сил остаётся всё меньше, и суицидник уже готов продать душу дьяволу, чтобы только отдохнуть хоть чуток от бессознательной тушки на плечах. Каждый новый шаг отдаёт адской болью в мышцах, но это не тот случай, когда он может всё бросить и уйти, сейчас он впервые кому-то нужен. Дверь бесшумно открывается, пропуская законного хозяина в своё жилище. В коридор спешно выбегает тёмное существо, чьи глазки сверкают от радости увидеть Дазая, который тут же сбрасывает Накахару на ближайший диван и берёт щенка на руки, еле успевая уклониться, чтобы не попасть под ласку горячего языка собаки. Вдоволь наигравшись с ним, бросает испытующий взгляд на Чую, думая, что с ним делать дальше. — Не могу же я выставить за дверь болеющего человека, — произносит шёпотом или скорее бубнит себе под нос. Чувства мешаются внутри, образовывая гремучую смесь, готовую взорваться в любой момент. Безмерная жалость проникает в сердце, словно яд; многие люди не видят того, что видит он, какие чувства испытывает при одном только взгляде на Чую. Любопытство, в то же время, перекрывает это благородное чувство, являя ту характерную черту, которая осталась в нём с младенчества. Любопытство невозможно как следует удовлетворить, не дотронувшись рукой до заинтересовавшего тебя предмета, — в его случае этот предмет — Накахара, мирно развалившийся на диване. Пожалуй, даже сейчас, несмотря на явно плохое состояние друга, в Дазае остаётся искра заинтересованности в доказательстве или, напротив, опровержении собственных мыслей и доводов. Рыжеволосый небрежно развалился на диване, если быть точнее, лежал так, как его скинул с себя Осаму: рука его была свешена вниз и доставала до самого пола, одна нога была согнута в колене и упиралась в спинку дивана. Суицидник находился от него достаточно далеко, но всё равно мог видеть, как подрагивают тёмные ресницы рыжика, да и сам юноша временами что-то бормотал в забытье, заходясь в хриплых вздохах. В итоге Дазай не выдержал, быстро подходя к дивану и еле сдерживая эмоции, чтобы не разбудить Чую. Ногами он твёрдо стоял на земле, чего нельзя сказать о его разуме, который уже, как минут пять, витал где-то за пределами досягаемости. Проходит пара секунд, пока Осаму пытается оправдать свой поступок, но разве возможно оправдать такое любопытство, если это, чёрт возьми, личное? Он уже даже было делает шаг назад, смущаясь ещё не сотворённого, но в последний момент опускается на одно колено перед диваном, протягивая руку к накахарскому лицу. По первости, несмело касается рыжих прядей, невесомо перебирая между пальцев. Факт того, что мальчишка продолжает спать, придаёт решимости, тогда Дазай аккуратно подцепляет его подбородок, дотрагиваясь до тонких изящных губ, немного приподнимая верхнюю. Взору открываются не в меру заострённые клыки, но почему-то сейчас это не пугает и не вызывает животного страха перед существом нечеловеческим, а лишь открывает простор для фантазии. В голове возникает множество вопросов, которые Дазай обязательно задаст, когда Накахара придёт в себя. Пальцы, вне всяких убеждений и повелений мозга, всё-таки касаются чужих зубов, проводя по острому кончику каждого. В следующую секунду Дазай уже отдёргивает руку, шипя от боли, — никто ведь не обещал, что он не порежется. Чуя беспокойно мычит во сне, но не просыпается. Осаму облегчённо вздыхает, отходя от дивана. Была большая вероятность, что даже капелька крови разбудит его. Теперь сомнений нет. Но станет ли от этого легче? Какое-то время продолжает всматриваться в слишком спокойные черты лица спящего Чуи, пока не чувствует холодок, пробежавший по спине. Мозг не сразу воспринимает информацию, долго не врубаясь, откуда появились мурашки. В конце концов, суицидник отворачивается от дивана и буквально сразу находит причину холода. Окно, занимающее в ширину почти всю стену, открыто на распашку, да так, что горшок с засохшей фиалкой уже валяется на полу. Юноша тяжело вздыхает, уходя на кухню за веником или тряпкой, чтобы убрать это безобразие с пола. Довольно долго возится с осколками и, как результат, — новый порез, но на этот раз гораздо более глубокий, нежели от чуиных клыков. Но он не особо-то реагирует на это, хотя, больше месяца не брал в руки как лезвие, так и бинты. Похоже, из-за Чуи придётся изменить своим принципам. Отыскать бинты не составляет труда, — память будто назло подкидывает все заначки, которых он понаделал немеряно за столько лет; наложить их — также просто, как, если бы он делал это ежедневно. Вот. Теперь на его руке красуются два забинтованных пальца. Ностальгия. Дазай отправляется на кухню, не найдя идеи лучше, кроме как сделать горячего чая и, возможно, холодный компресс для больного. Руки быстро нашаривают фасованный пакетик, заранее кидая в кружку, и ставит чайник на газ, доливая в него немного сырой воды. Дальше следует найти что-то вроде марли, хотя и мёд не повредит. От одного этого слова Осаму морщится — всё детство, когда ему случалось болеть, мать пичкала его этой сладкой жижей, не желая тратить деньги на ненужные, по её словам, таблетки. Но, надо признать, мёд являлся действительно хорошим средством от болезни, пусть суицидник и ненавидит его всей душой. Для Чуи это будет нужно. Открыв дверцу шкафа, висящего над плитой, юноше приходится зажмуриться из-за пыли, вылетающей клоками. «Им никто не пользовался больше трёх месяцев, так что нечего удивляться», — уговаривает себя запустить руку в пыльную полку, чтобы найти заветную баночку. Спустя пару минут он выдёргивает оттуда руку в нетерпении и еле успевает отскочить от выпавшей с полки банки мёда, которая летит на пол, разбиваясь в дребезги. — Вот ведь… — Осаму оглядывается, всматриваясь в дверной проём. Проснулся ли Чуя от этого грохота? Не проходит и минуты, как в дверях показывается Накахара, разбитый в хлам, на голове — полный кавардак, глаза закрываются, ужас, как хочется спать, но температура мешает засыпать. Осаму было даже хочет сказать что-то вроде: «терпи, казак, атаманом будешь!», но коварство его не знает границ. — Раз уж такое дело… Тебе и убирать! — радуется до невозможности, восхваляя свой непревзойдённый ум, и порхает по кухне, словно бабочка. — Постой, кусок бинта, — пусть рыжик и страдает простудой, его силы, похоже, не покидают. Он с лёгкостью хватает суицидника за руку, не давая съебнуть из кухни. — Что это я тут убирать должен?! — ещё секунда и Дазай точно полетит носом в медовые осколки на полу. Шатен умудряется извернуться так, что выбирается из ослабевающей хватки, подталкивая больного к венику. — Давай же, Чуя, — ошивается рядом, раздражая и пытаясь вызвать настоящую бурю эмоций. Второй раз кладёт руки на чужие плечи, подводя к остаткам банки, но не выходит каменный цветочек — рыжеволосый резко разворачивается, отвешивая ему подзатыльник, вынуждая шипеть и ойкать, прыгая на месте, потирая ушибленное место. — Налей что-нибудь горячее, — просьба звучит скорее как приказ, а Дазай, видимо решив, что с вампиром шутки плохи, безоговорочно наливает чай и ставит перед ним кружку. Сейчас рыжеволосый выглядит слишком повзрослевшим, не по годам рассудительным, и это приводит Дазая в ступор. «Кажется за Чуей не было грешка чересчур мудрствовать», — на лице, как обычно, играет улыбка, которая в последнее время заменяет любое выражение чувств и эмоций. Юноша уходит в собственный мир, совершенно не реагируя на происходящее вокруг, рука машинально находит край футболки, и Осаму, увлечённый мыслями, теребит светлую ткань. Не, ну разве не ребёнок? В детстве ему нередко доставалось от матери, ведь дело на футболках не заканчивалось, в ход шли пакеты всевозможных форм, ручки которых обычно не доживали до вторичного использования, а когда жизнь его вконец испортилась, ограниченная запретами, ничего не оставалось кроме… волос, как бы ни странно звучало. Именно по этой причине Дазая невозможно было увидеть в парикмахерских, ему слишком сильно нравилось накручивать непослушные пряди на пальцы. Прям, как Чуе, ей богу. — Ты заснул, что ли? — Накахара понемногу потягивает горячий чай из кружки, аккуратно придерживая её второй рукой снизу. Пить не хочется, от слова совсем, да ещё и ощущения, как будто он пьёт обычную воду, совсем без вкуса. Дазай не потрудился положить в чай хотя бы две ложки сахара. Тьфу, даже одной было бы достаточно! Чуя морщится, отставляя от себя кружку. Из-за болезни тело наливается свинцом и становится трудно даже сделать один единственный шаг, и Чуя чувствует себя абсолютно беспомощным, ещё и Дазай в облаках витает. Жизнь удалась. Перед тем, как вставать, окидывает беглым взглядом просторную комнату, пытаясь наугад определить местоположение сахарницы. «На мёд уже можно не надеяться», — в очередной раз смотрит на разбитую банку на полу, с раздражением думая на тем, что это надо бы убрать, по-хорошему. Но ведь это, будь он неладен, обязанность Осаму, как хозяина дома! — Вот же!.. — опираясь на стол руками, рыжеволосый поднимается и на шатающихся ногах выходит из-за стола. Картинка перед глазами двоится, и он серьёзно рискует упасть носом на это стекло, ну или ногой на него наступить. Ещё раз оглядывает кухню, примерно прикидывая расстояние, которое придётся пройти, не напоровшись на осколки. В горле першит, Чуя вынужден остановиться, чтобы откашляться, а затем продолжить путь. Первым делом он всё же решает добыть сахар, хотя, немного сомневается в его существовании в принципе. Делает несколько шагов, чувствуя, как земля уходит из-под ног и еле успевает опереться рукой на холодильник, находящийся по правую руку от него. Переставая чувствовать себя грёбаным космонавтом в невесомости, облегчённо вздыхает, вытирая капли пота на лбу. До шкафа уже рукой подать, поэтому Чуя дотягивается до ближайшей дверцы, бегло просматривая полки. Взгляд останавливается на небольшой белой коробке с надписью «сахар в кубиках», и юноша готов молиться богу, что в этом всеми забытом месте есть сахар. Теперь остаётся лишь взять тряпку и убрать этот ужас на полу. Чуя вначале и впрямь решает сделать это вместо непутёвого хозяина, однако, эта невинная рожа выводит из всякого контроля. — Ай! — Дазай вскрикивает, морщась, и потирает мокрую от тряпки щёку. Накахару пробирает на смех, и он даже жалеет, что тряпка была единственной. — За что? — За всё хорошее, — берёт коробку с сахаром и, пошатываясь, доходит до своего места, кидая два кубика в чай, и наблюдает, как из воды поднимаются светлые пузырьки. Шатен злобно воззрившись на больного, всё-таки убирает стекло. Чуя же, допивает чай в рекордные сроки и, пока Осаму занят уборкой, думает свалить домой, пусть и знает, что его там ждёт. Мори наверняка будет в крайне плохом настроении, ведь уже давно заметил, что непутёвое чадо бесследно исчезло из дома. Коё, без сомнений, не столько злится, сколько переживает, не находя себе места. Знали бы они в каком он состоянии, что даже не уверен доберётся ли. Впрочем, недолго им осталось быть в неведении. Накахара, аккуратно отодвигая стул, встаёт и, стараясь не шуметь, направляется к выходу. У Дазая в этот момент из рук что-то падает, слышно, как он сетует по этому поводу. Рыжий замирает, не зная, заметит ли суицидник его отсутствие. Выждав несколько секунд, мальчишка понимает, что уход остался незамеченным, и смотрит вперёд. Осталось всего пару шагов и до двери будет рукой подать. Внезапно, чужая рука с силой толкает его вперёд, в последний момент разворачивая к себе лицом и прикладывая Чую спиной к входной двери. — Куда это ты собрался? Один только голос заставляет вздрогнуть всем телом, сжимаясь в комочек. Хочется максимально слиться с дверью и стать незаметным, особенно, когда Дазай склоняется над ним, заглядывая прямо в глаза. — Мне повторить вопрос? — касается пальцами его скул, вынуждая смотреть в глаза, и чувствует себя настоящим садистом, когда понимает, насколько приятно видеть страх в голубых глазах. Сейчас он буквально ощущает кожей чужое дыхание, из-за чего по ней пробегает табун мурашек. Накахара стоит, не шелохнувшись, и кажется даже боится лишний раз вдохнуть. Худенькие ручки еле-еле упираются в плечи Осаму, совершенно не создавая никакую преграду — суицидник волен делать всё, что вздумается. Рыжеволосого пробирает кашель, заставляющий содрогнуться, уперевшись лбом в ключицы Дазая. — Мне… нужно домой, — остаётся в таком же положении, понимая, что это единственный шанс избежать этого взгляда. В ответ следует тишина, и он уже было начинает думать, что никогда не выйдет из этого дома. Однако, Дазай, видимо, решает пощадить его на этот раз, поэтому сам открывает дверь, освобождая ему путь. — Ещё увидимся, Чуя.