***
Чуя слышит громкий хлопок двери за спиной и даже вздрагивает, понимая, что его могли и вовсе не отпустить. Казалось бы, эта мысль должна вселить в него сил, чтобы буквально лететь домой, однако, ноги, как были ватными, такими и остались, так ещё и подкашиваться начали — в общем, просто великолепно. И, наверно, самое парадоксальное в этой ситуации — то, что юноша до сих пор твёрдо намерен вернуться домой, пусть даже знает, что огребёт по полной. Первые пару минут Накахара стоит, прислонившись спиной к дазаевской двери, гадая, видит ли его Осаму? И даже испускает хриплый смешок, представляя себе Дазая, приклеившегося носом к двери — воистину забавное было бы зрелище.
В таком положении оказывается жить гораздо проще — пятая точка больше не хочет встретиться с землёй в поисках опоры для слабеющих с каждым шагом ног. И всё бы хорошо, можно было бы постоять так ещё пару минут, но уж слишком сильно Чуя рискует найти приключений на свою задницу в виде Дазая, который решит выйти прогуляться и наткнётся на никуда не девшегося рыжика у себя под дверью.
Тогда-то уж его точно не отпустят.
Смотрит вперёд и… ничего. Не зги не видно. А ведь, когда они только сбежали из накахарских владений, был ещё очень даже день, ясный, пусть и не солнечный. Безуспешно пытается вглядеться в темноту с одной единственной целью — понять, в какую сторону идти, но быстро понимает, что затея была изначально провальной. Глаза уже начинают болеть от беспроглядной тьмы, и Чуя вынужден перестать в неё пялиться. Мальчишка прислушивается к собственным ощущениям, надеясь увериться в то, что он доберётся до дома, а там уже пустит всё на самотёк; стоит признать, он почти в этом убеждается, ведь ноги более-менее готовы ломать все ближайшие кусты, которые с его-то везением будут встречаться чаще, чем земля под ногами, но это меньшее из зол. С головой всё обстоит гораздо сложнее, так как она страдает гораздо больше во время болезни. Так вот она сейчас как будто не его голова вовсе — абсолютно ничего не соображает и решать проблемы не хочет, даже по мере их поступления, то есть по мере их непрекращающегося падения на неё.
Чуя всё-таки решается сделать шаг вперёд, надеясь, что и так сойдёт. Но не сходит. Перед глазами всё крутится и вертится так, что ему даже приходится опереться рукой о дверь, чтобы устоять на ногах. Делает пару глубоких вдохов, предчувствуя весёлую дорогу, и, чуть отталкиваясь от двери, идёт быстрым шагом, не оставляя попыток разглядеть дорогу впереди. Поначалу, всё идёт, как нельзя лучше, даже кажется, что он шагает по тропинке. «Будто слепой», — мимолётно проносится в голове, оставляя за собой неприятный осадок, вряд ли кому-либо из ныне живущих понравилось бы идти бог знает куда, да ещё и ничего не видеть, спотыкаясь о каждую корягу. Так себе удовольствие.
Накахара не знает, сколько времени прошло с того момента, как он отодрал свою спину от чужой двери и направился в родную обитель. Из-за такого состояния каждый шаг видится несоизмеримо тяжёлым, а пройденное расстояние — невероятно огромным. Ощущения такие, словно ему на ноги прицепили пятикилограммовые гири и заставляют бежать. Так что ему остаётся только надеяться на то, что хотя бы половина пути осталась позади.
На секунду останавливается, переводя дыхание, — как оказывается, он совсем не бесстрашный, особенно ночью в лесу. Немного сгибается, упираясь ладонями в коленки, и опускает голову. «Как же сейчас хочется просто оказаться в своей кровати», — он уже готов сдаться, но неподалёку слышится непонятный треск веток, который неслабо подгоняет парня, ведь он не готов похвастаться уверенностью в том, что ему показалось или что это всего лишь зверёк, размером не больше белки. Все органы чувств резко обостряются, и он начинает слышать каждый шорох и даже видит дорогу. Оглядываться крайне не хочется — хочется лишь бежать, что он и делает. Осознание того, что ноги, наконец, решили его слушаться, а не притворяться чужими, безусловно радует. Шорох повторяется, только теперь уже гораздо ближе к нему, и Чуя в панике всё-таки оборачивается назад, за что тут же оказывается на земле, зацепившись ногой за торчащие корни деревьев. Поскольку падение происходит чересчур быстро, руки подставить он тоже не успевает, поэтому теперь лежит на земле с разбитым носом и кровоточащими коленками. Сердце уже давно стучит в ушах, но Чуя не обращает на это внимания, лишь аккуратно приподнимается от земли на локтях, постепенно вставая на ноги. Конечно, в темноте мало что видно, но уже становится понятно, что добрая часть кожи на коленках отсутствует, а из носа хлещет река, заливая чистую футболку. Но рыжеволосый лишь тяжко вздыхает, утирая рукавом кровь, и продолжает свой путь, только быстрым шагом, больше не оборачиваясь, как бы иногда не хотелось.
Рукой периодически утирает кровь из-под носа, морщась от неприятных ощущений. Ещё чуть-чуть и на глаза навернутся слёзы — это был не в меру трудный день для ребёнка. Он устал, и ему нужен отдых, чтобы его никто не трогал.
Вот только возможно ли это организовать?
До ушей долетает странный звук — слишком громкий для обычного треска ветки. Чуя ускоряет шаг, внимательно прислушиваясь; и вскоре понимает, что впереди — его дом! А звук — ругань его родителей. С осознанием второго шаг вновь замедляется — что он должен им сказать? Всю правду? — Нет, это будет слишком…
На лестнице удобно оставлен свет — его ждут уже явно давно, и это не есть хорошо. Ноги еле-еле поднимаются по ступенькам, а рука нажимает на ручку двери, которая оказывается не заперта. В один миг все крики затихают, а в следующую секунду в коридор выбегает Коё, встряхивая Чую за плечи:
— Где ты был?
На глаза матери наворачиваются слёзы, она видит состояние своего сына, и сердце её рвётся на кусочки. И впрямь, вид Накахары младшего оставляет желать лучшего: порванная и испачканная одежда, испачканная кровью, которая продолжает стекать тоненькой струйкой, ссадины и синяки на коленках. Вид его ещё раз доказывает то, что ему в этой жизни очень повезло.
Следом за женщиной в коридоре появляется Мори, чей взгляд оставляет желать лучшего.
Юноша жмурится от чересчур яркого света, уставшие глаза начинают слезиться, и он отводит взгляд, избегая прямого контакта с матерью. В воздухе повисает противная тишина, всё замирает, не смея пошевелиться. Накахара достаточно быстро определяет, что его ждёт, когда Озаки уйдёт в свою комнату, когда он останется только со своим отцом.
— Соизволь ответить матери, — мужчина говорит спокойно, не повышая голоса, что является очередным доказательством того, что Чуе не жить. Огай держится на почтительном расстоянии, взглядом прожигая в нём дыру.
Рыжеволосый уже было хочет ответить, рассказать о Дазае и о том, как ему неожиданно стало плохо, но из груди рвётся лишь хриплый кашель, заставляющий согнуться в три погибели и затрястись всем телом. Ему несказанно везёт, что Коё сейчас рядом, ведь она, только услышав его кашель, тут же отводит его в комнату и ненадолго уходит, направляясь на кухню, чтобы вскипятить горячего чая.
Чуя не станет ей говорить, что пил его у Осаму минут пятнадцать назад.
Добравшись, наконец, до своей комнаты, Чуя падает лицом в подушку, запоздало вспоминая про свой многострадальный нос. Тихонько шипит, приподнимаясь на локтях, и переворачивается на бок. Поначалу, пытается абстрагироваться от всего и ни о чём не думать, но в итоге садится, задирая штаны выше колен, и начинает рассматривать ссадины и порезы. Взгляд падает на свежую кровь, ещё не успевшую свернуться, однако, теперь его мутит от одного её вида, поэтому юноша отворачивается, чтобы не видеть этой картины.
— Тебе уже легче? — Коё держит в руках огромную кружку с чаем. Эта кружка всегда достаётся во время того, как Чуя болеет, поэтому не вызывает хороших ассоциаций. Юноша забирает её у матери, делая один глоток, и тут же морщится, чувствуя невероятное количество лимона и мёда в напитке.
— Немного, — старается не смотреть ей в глаза, чувствуя свою вину за всё случившееся.
Больше Озаки ничего не спрашивает, чем неслабо удивляет Накахару — это совершенно не вписывается в манеру её поведения. Она лишь достаёт перекись, вату и начинает обрабатывать раны. Рыжий терпит, не издавая ни звука.
— Надеюсь, ты больше не будешь пропадать на полдня, — откладывает ватку и выходит из комнаты, оставляя его одного.
Но стоит только матери скрыться, как в комнате возникает Огай, вынуждая напрячься одним лишь своим присутствием.
— У меня есть к тебе серьёзный разговор, Чуя, — проходит вглубь комнаты, оставляя дверь чуть приоткрытой, чтобы виднелась одна маленькая щель. — Думаю, ты догадываешься, о чём будет наша беседа, — пододвигает стул к его кровати.
На пару секунд повисает гробовая тишина, которая тянется, словно прошёл уже час.
— Где ты был?
— В лесу… я гулял в лесу, — голос дрожит от волнения, кажется, сейчас вновь поднимется температура.
— Не потрудишься объяснить, что ты забыл в лесу в такое время? — вопросительно изгибает бровь.
— Вы с мамой ругались… я не мог этого слышать! — срывается на крик, а на глазах выступают слёзы. Он смело поднимает взгляд на Мори, заглядывая прямо ему в глаза, и даже на секунду замечает, как что-то невидимое дрогнуло в сердце отца.
— Поговорим позже, — дверь закрывается перед тем, как Чуя успевает что-либо ответить.
Ещё где-то с минуту рыжий пялится на дверь, пытаясь понять, что сейчас произошло. В голове творится полная каша, от слова совсем, и он искренне удивляется собственному поведению — с каких пор он стал бояться отца? Могло ли это произойти после того злополучного дня, когда его жизнь покатилась к чертям? — Скорее да, чем нет, но всё же Чуя не боится его, а только знает, что с ним в разы труднее, чем с матерью.
Тянется к выключателю, и через секунду в комнате наступает темнота, которая раньше с лёгкостью могла довести до истерики, но не теперь — теперь всё иначе.
Сейчас он сам часть тьмы.
Временами… из недр подсознания… выплывает на свет… твоя тёмная сторона… ты пытаешься запихнуть её обратно… но все попытки тщетны… приходится мирится с этим… и научится дружить с тем, что ещё не так давно было за пределами твоего понимания…
От усталости глаза начинают слипаться, и Чуя, поддавшись порыву, быстро засыпает, попадая в царство Морфея.
***
Чуя просыпается почти что с самым восходом солнца, с раздражением понимая, что причиной тому послужили неплотно закрытые занавески, которые с радостью впустили первый лучик солнца в охваченную тьмой комнату. На секунду приоткрыв глаза, юноша решает разрешить ситуацию, не вставая при этом с кровати, — он переворачивается на другой бок, вновь утыкаясь лицом в подушку. И, стоит признать, его план работает.
Правда, всего на пару минут, по истечению которых в глаза снова пробивается свет, не давая провалиться в сон. Открыв глаза во второй раз, рыжеволосый понимает, что больше не заснёт, из-за чего настроение падает ниже некуда. Он неохотно потягивается, разминая затёкшие мышцы, и садится, свешивая ноги с кровати. Пусть Чуя уже и решил вставать, но глаза, похоже, совсем об этом не знали, продолжая закрываться на ходу. Холодный пол отрезвляет сознание, но рука уже на автомате тянется почесать глаза, что он, собственно, и делает. Подождав ещё пару минут, Накахара встаёт на ноги, не сразу делая первый шаг, чтобы не столкнуться с таким явлением, как сильное головокружение — всё-таки его новое состояние доставляет массу неудобств. По интуиции засовывает ноги в тапочки, чувствуя, наконец, привычную материю под ногами, да и тепло тоже. Всяко лучше, чем ледяной пол по утрам. Затем приоткрывает дверь, проходя вперёд, и, по непонятной ему самому причине, оглядывает пространство вокруг. Вперёд, назад — никого рядом. Во сколько же он встал? Недолго думая, разворачивается, направляясь на кухню — к родителям заходить крайне не хочется. Немного ёжится от холода, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и жалеет, что не накинул на плечи нечто вроде кофты или колючего свитера. На кухне останавливается, замирая, и внимательно всматривается в обстановку за окном — всё как всегда, вот только… Да сколько сейчас времени?! Взгляд падает на электронные часы на духовом шкафу — 5:20?! Чуя чуть ли не ругается вслух, увидев такое время на часах. Зачем, спрашивается, он встал в такое время? Что ему делать ближайшие три часа, пока не проснутся родители? Хотя, может это и к лучшему, что пока он находится тут один — всё равно от Мори в ближайшее время не дождёшься ничего хорошего.
Делает глубокий вдох, преодолевая целую бурю эмоций, и только потом ставит чайник на газ,
не находя ничего лучше, чем утопить горе в чае.
Рыжий стоит, оперевшись рукой на стол, и вглядывается в полупрозрачные фигуры на улице, удивляясь, что в такое время некоторые люди без тени страха и сомнения выходят на улицы. От наблюдения его отвлекает свист чайника, вынуждая ещё раз вслушаться в тишину, чтобы не пропустить пробуждения родителей. Наливает кипятка в самую большую кружку, тут же обхватывая её ледяными руками, прикрывая глаза от приятного покалывания в пальцах. Потом кидает в неё пакетик заварки, придавливая его чайной ложкой. Рука было тянется к шкафу со сладостями, но Чуя вовремя вспоминает, что сейчас, кроме мёда, в нём ничего не найдёшь, и разочарованно вздыхает, понимая, что придётся пить чай 'с таком'.
Замирает в нерешительности, не зная, как поступить лучше: пойти в свою комнату или всё же остаться на кухне? Прислушивается к ощущениям внутри, с удивлением осознавая, что температура всё ещё держится, о чём свидетельствует тяжёлая голова и жар, исходящий от неё же. Так может поэтому он никак не может собрать мысли в кучу? Хочет дважды убедиться в своём самочувствии и для этого ставит чашку на стол, прикладывая руку ко лбу.
— Чёрт, — шипит сквозь зубы, хватая кружку, и быстрым шагом пересекает коридор, скрываясь за дверью в своей комнате. Идея проверить температуру 'в домашних условиях' оказалась изначально провальной, ибо рука уже успела достаточно нагреться от горячего чая. Мозги
во время болезни и вовсе не работают.
Чуя садится на край кровати, предварительно откинув одеяло, и устремляет взгляд на щёлку между шторами, из которой уже не так раздражающе выглядывают первые лучи солнца; делает пару глотков в надежде вылечиться в рекордные сроки — у него есть всего-то пара-тройка часов. Пусть даже и торопиться ему некуда, однако, мысль о том, что придётся буквально киснуть дома его не радует. В коридоре слышится шорох, заставляя его напрячься, а после уже можно отчётливо различить чьи-то шаги, это скорее всего отец. Накахара выныривает из своих мыслей, переводя обеспокоенный взгляд на дверь, — хотелось бы, чтобы его пробуждение осталось незамеченным. На долю секунды шаги затихают, и рыжий уже готов, оставив кружку, падать лицом в подушку, лишь бы сойти за спящего больного. Но, на его счастье, Огай проходит дальше — по всей видимости, идёт на кухню. Теперь уже Чуя предпочитает не рисковать и не испытывать судьбу на везение. Юноша аккуратно встаёт, чтобы не вызвать скрип кровати, затем максимально тихо подходит к столу и ставит на него чашку; проверяет, не встала ли Озаки, и только потом пробирается обратно к кровати, забираясь под одеяло. Несмотря на раннее время спать Чуе не хочется, а раз вариантов, кроме как быть в кровати, у него нет, так можно и отсюда почерпнуть пользы.
Рыжеволосый внимательно прислушивается к каждому звуку, какой только доносится до него из кухни. Минут десять не происходит ничего необычного: отец, видимо, также решил попить чая, но, благо, не стал трогать чайник, а сразу поставил на газ, так что задумка Чуи оказалась нераскрытой. Однако, как только глаза мальчишки начали закрываться, уши внезапно уловили кардинально отличающийся звук — Коё? Как оказалось, да. Женщина тоже направилась сразу на кухню.
— Чуя ещё не проснулся?.. Пока ещё рано, но через пару часов… — на этом моменте рыжему пришлось более усиленно прислушаться, чтобы понять, о чём идёт речь. — Семья Акутагавы уже будет здесь… Ему стоит приготовиться…
Накахара перестаёт вникать в слова, доносящиеся с кухни, пытаясь осмыслить всё услышанное. «Семья Акутагавы? Знакомые нашей семьи? Друзья?.. Зачем они вообще приезжают к нам и почему я об этом не знаю?..» Пребывая в полном отрыве, рыжий старается припомнить всех друзей и знакомых семьи, но никого с фамилией Акутагава он точно не знает.
— Просыпайся, Чуя, — чья-то рука нежно касается его плеча, легонько сжимая.
Открыть глаза в один миг оказывается проблемой — сон ни в какую не хочет отпускать рыжеволосого юношу из своих объятий. Просьба повторяется, и ему приходится усилием воли заставить себя оторваться от мягкой подушки.
— Поторопись, к нам уже приехали гости, — только теперь становится понятно, что будить его пришла Озаки. Но остаётся открытым вопрос: какого чёрта он узнаёт обо всём так поздно?! Поскольку юноша ещё полусонный, никаких вопросов задавать не собирается, а просто начинает переодеваться в первое, что попалось под руку. Мать выходит из его комнаты, прикрывая за собой дверь, чтобы к нему нечаянно никто не забрёл.
Спустя пару минут вид его становится более-менее приличным, хотя, Накахару это ни разу не волнует. Он выходит из комнаты, желая перед тем, как встретить кого-либо из гостей, добраться до ванной комнаты, чтобы хотя бы умыться. На его везение, так и случается — ему удаётся туда заглянуть. Теперь, когда он привёл себя в божеский вид, у Чуи нет выбора — придётся выйти к этой семейке.
Не спеша спускается с крыльца, быстро окидывая взглядом территорию. Все сидят за столом на лужайке перед домом. Мори, замечая его, машет ему рукой, напяливая на губы улыбку, нарочно строит из себя примерного отца, который души не чает в своём чаде. Чуя, поступив точно также, идёт к ним, лучезарно улыбаясь, хотя, в глубине души от такой показухи уже тошнит.
— Это ваш сын?.. Какой милый мальчик, — зубы скрипят от такого сравнения, но Накахара садится рядом с юношей примерно его возраста, продолжая улыбаться, потому как,
по случайному совпадению другие места заняты. Слева — отец, справа — этот неизвестный. Идеальная атмосфера, чтобы возжелать самоубийства.
Женщина, которая без умолку трещит с Коё обо всём на свете, оказывается матерью того, кто сидит рядом с ним на расстоянии в пару десятков сантиметров. Знакомиться с ним нет никакого желания, и Чуя не находит варианта получше, чем навалить себе целую тарелку салата «оливье» и сидеть, ненавязчиво разглядывая всех присутствующих гостей. Семья… Акутагавы, кажется так, оказывается не такой предсказуемой, как видится рыжему на первый взгляд. Мужчина худощавого телосложения с длинными отросшими тёмными волосами несколько сконфуженно расположился в самом углу стола и медленно поедал наваленную еду в своей тарелке. За всё то время, пока Чуя его изучал, он почти не произнёс ни одного слова, лишь только слушал и изредка поддакивал жене. Огай же, напротив, был крайне дружелюбен и разговорчив, хотя, в повседневной жизни больше напоминал этого тёмноволосого мужчину, редко разговаривая о чём-то кроме работы. Сейчас же, он старался произвести впечатление заботливого, общительного, а главное — любящего отца и мужа. Конечно, нельзя совершенно точно сказать, что он не справлялся со своими обязанностями, однако, точно не соответствовал тому идеалу, который представлял сегодня на этой встрече. Его образ выглядел чересчур напыщенно, уж слишком отличался от 'на самом деле добрых и улыбчивых людей'.
Когда впервые за всё время наступила тишина, Чуя был этому несказанно благодарен, ибо слушать не интересующие тебя разговоры крайне муторно, но сносно. Всего один день потерпеть, а дальше… А что будет дальше? Чего он ждёт? Кончики губ неумолимо ползут вниз, когда до Накахары доходит, что ждать-то ему нечего — нет ни одного события, которое могло бы развеселить его. Хотя, постойте-ка, от кого он вчера удирал со всех ног?
— Чёртов Дазай, — шипит сквозь зубы, начиная яростно ковыряться вилкой в салате. Вот только в его планы не входило быть услышанным всеми присутствующими. По звуку отложенных столовых приборов становится совершенно отчётливо ясно, что услышал его каждый смертный и
бессмертный тоже. Рыжеволосый заливается краской, стоит ему увидеть не одобряющий взгляд Огая, который не предвещает ничего хорошего.
— Молодой человек, вы знаете Дазая? — отец Акутагавы решает первым нарушить тишину.
Чуя прекрасно слышит вопрос, однако, не в силах на него ответить. Из руки буквально вылетает нож, со громыхающим стуком ударяясь о поверхность стола. Мальчишка растерянно переводит на него взгляд, рассматривая знакомый с детства предмет. Знает ли он Осаму? — Безусловно. — Расскажет ли он об этом? —
Естественно. Нет. Но в реальности он молчит, не пытаясь оправдать своё положение.
— Вы слышите меня? — мужчина всё не унимается, и Накахара уже готов похоронить себя заживо, как происходит нечто очень странное.
— Прошу простить, мы выйдем на минутку, — Рюноске в один момент становится не просто знакомым, пусть ничего особенного и не делает. Юноша встаёт из-за стола, хватая Чую за руку, и они быстро скрываются за поворотом. Как бы странно ни звучало, рыжий совершенно не в курсе, куда его ведут; радует то, что они скрылись от всех этих гостей, вот только, что задумал этот парень? Мальчишка идёт впереди, продолжая держать его за руку, хотя Накахара уже давно самостоятельно идёт за ним следом.
Чуя чувствует себя плохо, причём настолько, что готов в любую секунду упасть на землю, теряя сознание. Спустя столько времени, ноги действительно начинают подкашиваться, и он понимает, что ещё один шаг — и пропасть. Однако, холодная рука незнакомца вытягивает обратно в реальность при каждой подобного рода мысли.
— Стой, — Чуя сгибается пополам, вырывая руку из стальной хватки. Горло раздирает сухой кашель, заставляющий зажмурить глаза и схватиться за грудную клетку. Незнакомец как-то чересчур спокойно наблюдает за этой картиной, будто ничуть не удивлён такому происшествию. Когда через пару минут рыжеволосый перестаёт рисковать выкашлять все свои лёгкие, Рюноске вновь цепляет его руку и приводит в беседку.
Из всех возможных мест именно беседка — Накахара еле переводит дыхание, буквально падая в кресло-качалку, затем протирает рукой глаза, убирая скопившиеся от боли в груди слёзы. В конце концов, всё-таки решает поднять взгляд на незнакомца в попытке понять чужие намерения.
— Акутагава Рюноске, — отвечает на немой вопрос, продолжая сверлить в рыжем дырку. — Тебя я и так знаю, можешь не представляться.
В воздухе вновь повисает тишина. Чуя начинает нервно теребить пальцы, не поднимая взгляда.
— Зачем ты меня увёл? — удивляется, когда понимает, что голос никак не изменился под воздействием нервов, даже стал громче пусть и по той же причине.
— Не думаю, что ты поймёшь… Ты и впрямь знаешь Дазая? — взгляд Акутагавы всё также направлен на него. Сам юноша сидит в свободной позе, как будто и вовсе находится у себя дома, а Чуя в очередной раз удивляется, понимая ту пропасть между мыслями и действительностью, ведь Рюноске казался ему глубоко забитым малым, по крайней мере, по беседе за столом, однако, сейчас этого отнюдь не чувствовалось, даже наоборот.
— Лучше бы не знал, — недовольно ворчит себе под нос, не считая нужным добавлять что-то ещё.
— Тут ты, несомненно, прав — это было явно не лучшее знакомство в твоей жизни, — в этот момент Рюноске натянул рукав своей рубашки чуть ниже положенного, чем и обратил на себя внимание рыжеволосого. На секунду замолчал, думая, стоит ли вообще что-либо рассказывать этому примитивному созданию — так он окрестил Чую в своей голове. В конце концов, испустив тяжкий вздох, приподнял рукав, открывая взору израненную кожу — вдоль и поперёк она была усеяна глубокими порезами, некоторые из которых были сделаны относительно недавно, хотя, и те, и те явно не желали заживать. Чуя вскочил с кресла от неожиданности, прижимаясь спиной к стене.
В первую секунду Накахара почувствовал отвращение, ведь это было поистине ужасно, но уже в следующую не мог отвести взгляд, ведь зрелище было до боли, до мурашек по коже прекрасным. В глазах уже начинает двоиться, фокус пропадает от слова совсем, и только обоняние, как назло, пропускает воздух, пропитанный еле уловимым запахом крови, наполняя им лёгкие и заставляя сердце биться чаще. Челюсть начинает сводить, из-за чего изо рта рвётся болезненный стон, полный отчаяния. Если бы этот юноша только знал, что лучше было бы не…
— Ты чувствуешь этот запах, верно? — голос приобретает оттенки превосходства, ведь Акутагава знает организм Чуи лучше, чем сам рыжик. — Он словно впитывается в твою кожу, циркулируя вместе с кровью. Заставляет сойти с ума, — подносит запястье вплотную к носу Накахары, наблюдая, как несчастный пытается не дышать вовсе, но это не спасает, лишь разжигая аппетит. — Хочешь укусить? — Чуя оседает на землю, закрывая лицо руками.
Тогда Рюноске опускает рукав, наклоняясь к нему.
— Бояться бесполезно, тебе всё равно придётся выпить крови однажды. Ты, видимо, решил, что можешь этот момент оттягивать, но не думаю, что это хорошая идея. Насчёт Дазая, то будь осторожен в беседе с другими — про него не любят говорить, а если и говорят, то только плохо. У него не самая лучшая слава, имей это в виду.
— Зачем ты это?.. — хриплый кашель рвёт глотку на части, не давая даже нормально вдохнуть.
— Проверил своё предположение, — ещё раз вздыхает, на этот раз чуть откашливаясь. — Тебе не стоит с ним общаться, если ты хочешь нормальной жизни… — разворачивается и уходит, оставляя Чую одного наедине со своими мыслями.
*Pov Акутагава*
Подставив своё запястье под клыки дикого зверя, наслаждаюсь его беспомощностью и страхом. Он ведь совсем ещё ребёнок, о чём только думал Дазай? Он отчаянно старается не дышать, пытается отползти подальше, спрятаться, укрыться от моего вкуса, но я знаю, что запах крови уже распространился и укоренился в его лёгких, сжигая их, словно сигаретный дым. Никогда бы не подумал, что буду вот так откровенно над кем-то издеваться. Хотя, главный садист тут явно не я, а тот, кто сотворил с этим ангелом подобное.
И там уже даже Осаму не причём. Я буквально вижу, как острые клыки прорезаются, замтено увеличиваясь в размерах, принося невыносимую, адскую боль своему владельцу; вижу, но не стараюсь ему помочь —
уж лучше добить его сейчас, чем позволить мучаться дальше.
Однако, парнишка оказывается крепче, чем я ожидал. У новообращённого хватает силы воли отвести взгляд от моего запястья и отпрыгнуть назад, чересчур сильно ударяясь о заднюю стенку беседки. Стоит признать, эта победа осталась за ним. Что ж, похвально. Но сколько игр ему ещё предстоит и везде ли он будет победителем?
Смотреть на это жалкое зрелище я больше не в силах — слишком напоминает меня, когда я впервые встретил Дазая. Тогда в моей голове был один лишь ветер, и эта встреча стала судьбоносной.
Но теперь он нашёл новую игрушку.
Быстрым шагом пересекаю лужайку, обходя дом с задней стороны, чтобы не встретить кого-нибудь. Сейчас точно не лучшее время для разговоров.
— Прошу простить, но Чуе-куну стало плохо, он задержится, — возвращаюсь за стол, но только физически. Мысленно я теперь рядом с Ним, как и всегда.
Без смысла. Хватит этих игр,
Устал осколки собирать.
Был слишком долго я наивен,
Так не хотел тебя терять…
