Бессмертный

***

Уединившись, наконец, в очередной раз впадаю в омут мыслей, пожирающих мою израненную душу. Временами приходится действовать таким образом, какой полностью противоречит внутренним чувствам и эмоциям. А возникший не так давно дисбаланс внутри меня раскрывает старые раны, так и неуспевающие зажить. Минуя небольшое деревянное сооружение, именуемое сараем, захожу на задний двор, немного углубляясь в сад, и, прислонившись к первому приглянувшемуся дереву, сползаю вниз на землю. Начиная прислушиваться к собственным ощущениям, с удивлением отмечаю ненормально высокий пульс, что заставляет учащаться дыхание. Прикладываю руку к груди, с укором рассуждаю о том, что сделал много ненужного. Нет. Неположенного. Стоит лишь раз взглянуть на этого рыжеволосого мальчишку, невольно ставшего главным участником происходящих событий, как внутри что-то обрывается от одного взгляда его небесно чистых глаз. Не скажу, что я когда-либо блистал сочувствием или сопереживанием и, уж тем более, участием в чьих-то проблемах, но сейчас что-то ёкнуло и безвозвратно поменялось. Почему-то он вызывал целый спектр доселе неизвестных мне эмоций и чувств, которые мне не приходилось испытывать. Ведь Дазай так старался показать мне всё. Поступил ли я правильно, заставляя его испытать жутчайшую жажду? — Естественно. Вот только сумел ли он понять преподанный ему урок? Вздрагиваю, вставая с земли, когда слышу непонятное движение неподалёку. Если кто-то идёт сюда, то лучше не сидеть на траве, а то потом хлопот не оберёшься. Немного прищуриваюсь, заставляя зрение сфокусироваться. Вуаля! Теперь мне совершенно точно ясно и понятно, что моя карета уже прибыла — пора уезжать из этого скверного места. Какая-то часть внутри меня неимоверно рвётся назад, сходить, увидеть Чую ещё раз, но я лишь пресекаю это чувство на корню, дабы не разрастался очередной шрам на сердце. Он справится сам, без моей помощи. А иначе не выживет в этом мире, полном коварства и лжи.

*End Pov Акутагава*

Возвращаться обратно у Чуи нет никаких сил. Сил, желания, нужды — ничего нет. Всё стёрлось после этого разговора. Кажется, даже моральные устои резко начинают меняться, но в этом нет вины Рюноске, — он лишь открыл ему глаза на то, что происходило вокруг, а началось это всё со встречи с юношей, у которого было крайне много бинтов. И, кажется, Дазай влиял абсолютно на всех, без исключения; внутри каждого происходили какие-то перемены, стоило лишь увидеть эту по истине дьявольскую улыбку. Подумать только, чем же Осаму заслужил такое преданное внимание публики? Неужели, он настолько занимает мысли окружающих, что о нём не забывают уже который год? Забавно, ему ведь абсолютно плевать, что о нём думают другие, однако, в то же самое время он старается скрыться от посторонних глаз, любит ходить по безлюдным местам и лишь изредка, в качестве исключения, выбирается в место, кишащее толпой народу. Привычная одежда для него — длинное пальто кремового оттенка, достающее почти до самых пят, в котором можно с лёгкостью утонуть, скрывшись от окружающего мира. Довольно-таки практичная штука. Он пытается стать тенью, однако, лишь увеличивает свою видимость. Чуя сжимается на кресле в комочек, поджимая ноги к себе. В мыслях полный бардак, если эту кашу вообще можно назвать мыслями. Огай неспешно встаёт из-за стола, пожимая руку отцу Акутагавы, и прощается с его матерью. Стоит только гостям переступить порог калитки, как мужчина немедленно исчезает, намереваясь найти Накахару, который даже не удосужился проводить гостей. Им срочно нужно поговорить, выяснить все недомолвки. «Какой Дазай? Откуда Чуя его знает?» — еле успевает обойти угол стола, чтобы не врезаться. Эмоции играют на струнах нервов похлеще, чем обыденные волнения. Мори и сам не до конца понимает, что такого так сильно изменилось в их семье, что совместное времяпрепровождение стало адской мукой для каждого, вместо приятных разговоров, как раньше. Однако, как бы там ни было, ответ приходит сам — всё изменилось, как только Чуе исполнилось семь, в тот самый момент, когда Накахара старший ощутил, что ещё минута и будет поздно, когда алая жидкость коснулась бледных губ мальчишки. Он до сих пор помнит те события, будто они происходили только вчера. Мори останавливается, завидев Чую в беседке. — Вот, значит, где мы развалились, — направляется к сыну, чтобы разбудить, но что-то идёт не так и отец, умилённо взглянув на ребёнка, берёт дитя в свои руки и направляется в комнату Чуи, чтобы уложить его на постель.

***

В его доме стоит тишина, кромешная тишина, которую ни одна живая душа не рискнёт нарушить. Ни единый звук, казалось, не проникнет сквозь эти окна и щели — даже лучик света останется по ту сторону двери. И его это вполне устраивает. Удобно, когда тебя никто не трогает. Когда ты никому не нужен. Вы когда-нибудь задумывались, чего по-настоящему боятся люди? Та самая толпа народу, которая встречается каждый день. Чего они действительно опасаются? Ему не раз случалось подолгу сидеть у открытого окна осенними вечерами, закутавшись в плед, выставляя наружу только носик, чтобы не пропустить прохладу в своё тёплое убежище. Стоит отметить, что эта тактика работала, он и впрямь не замерзал, хотя, по жизни был не самым горячим человеком. Сидеть так было вполне комфортно и уютно, особенно, если ко всему прочему добавлялась одна, а ещё лучше парочка ароматических свечек. Свет выключался ещё задолго до темноты, оставляя лишь приглушённые отсветы от языка пламени. Только так он мог по истине отдохнуть, восполняя свою энергию. Именно в такие моменты он мог выкинуть из головы все мысли, постоянно не дающие ему покоя, и отдаться рассуждениям и наблюдениям за окружающим миром, переставая циклиться на самом себе. Самые первые наблюдения не приносили особой пользы — пока он не мог видеть всё то, что недоступно человеческому глазу; он смотрел поверхностно, не искал взаимосвязи. Сначала это было лишь забавой, способом расслабиться и забыться. И только потом, с прошествием многих лет, маленький мальчик начал понемногу находить в этом занятии иной смысл. Идущие по дороге серые тени больше не казались ему бессмысленными, теперь всё имело цель. Вот, например, идут по улице парень с девушкой, держаться за руки, смеются, улыбаются. Но дорога заворачивает, и наступает пора прощаться. Молодой человек сворачивает в другой переулок, оставляя свою даму одну. И как поразительно быстро она изменяется в лице и повадках! Как только он поворачивается к ней спиной, с лица её сходит улыбка, да и задорное настроение тоже. Сейчас она такая же серая мышь, как и все другие. Никаких черт отличия. Шаг быстро ускоряется — она не желает оставаться там ни минуты больше. Но точно ли всё зависит от места её нахождения? Этот вопрос остаётся с ним на очередную ночь. Он пытается найти отгадку, понять, что же заставляет юную девушку так резко меняться? На следующий день он снова сидит у окна в то же самое время и ждёт, когда по этой дорожке пойдёт уже знакомая парочка людей. И снова всё повторяется — снова парень уходит, а девушка начинает быстро шагать к дому. Так и не найдя ответ, он переключается на других людей, утешая себя тем, что понять он в состоянии не каждого. На другом конце улицы идёт женщина в возрасте, а рядом с ней — большая собака, борзая, насколько видно Дазаю. Она бодро вышагивает впереди хозяйки, иногда чересчур сильно рвётся вперёд, за что строгий ошейник впивается в кожу всё сильнее. Вот они уже почти дошли до поворота, как вдруг собака срывается с поводка и убегает в противоположном направлении. Первые несколько секунд женщина стоит в шоке, не зная, что делать. Дальше можно пропустить счастливое возвращение питомца, ведь важен тот момент, когда он осталась одна. Одна? Но ведь та девушка тоже оставалась абсолютно одна. Абсолютное одиночество. Каждый день миллионы людей прощаются, расстаются, остаются наедине с самим собой и… каждый день страдают? Неужели, именно одиночество заставляет процент самоубийств увеличиваться с каждым годом? Но ведь люди не могут быть рядом круглосуточно, такого не бывает. — Но они не могут это принять… — устало потягивается в кресле, разминая затёкшие мышцы.

Что ж, он, кажется, понял, какое чувство держит в заложниках весь мир. И имя ему — страх. Боязнь остаться одному в огромном мире, которому нет до тебя дела.

Всё больше и больше погружаясь в наблюдения, Дазай понимал, что является отнюдь не бесстрашным, как считал всё это время. Он также боялся быть брошенным, просто научился скрывать свои страхи, которые не исчезали со временем, лишь сильнее сжимаясь плетью вокруг горла. Осаму не дышал давно — только механически производил обмен углекислого газа на кислород, а дыхание, когда ты чувствуешь множество запахов, ароматов, используешь его, как способ получения информации, — для него было давно забыто. Ему кинули петлю на шею, так что нечего удивляться. Он хотел умереть, чтобы не чувствовать одиночество, не жить им. У него уже давно не было надежды, не было ничего, кроме никчёмной жизни, в которой он был серой мышью, не выделяющейся из общей массы. Но нечто не давало ему осуществить задуманное, каждая попытка суицида заканчивалась провалом — он выжил после вскрытых вен, после удара током, даже верёвка не могла заставить его не дышать… — Как скучно, — театрально вздыхает, отходя от окна. — Этот мир уже не сможет меня удивить, какая жалость. Со временем пришло смирение. За столько лет, проведённых в подобном состоянии, Осаму уяснил одно — хочешь жить — умей вертеться. Не хочешь? — Всё равно придётся подстраиваться под ритм толпы, ведь даже смерть отвернулась от мальчишки. Он никогда не был объектом безудержной любви общества, довольствуясь в основном средним, если не низшим, в нём положении. Возможно, всё это стало таковым вследствие потери отца, вот только причём тут ребёнок? «Забавно, как сильно изменилось их мнение, стоило мне остаться на попечение матери,» — слёзы уже не льются из уставших глаз, лишь слышен тяжкий вздох. Дазай бросает взгляд на забинтованные предплечья: «Его бы это не порадовало». И снова память играет с ним в жестокую игру, являя перед глазами события минувших дней. -Дазай, ты ведь всё равно не сможешь от меня спрятаться, — задорный голос, кажется, доносится из каждого угла дома, заставляя выбрать место получше. Игра уже началась, а местечко для укрытия так и не выбрано. — Один, два, три, четыре… — мальчишка ищет взглядом, куда можно спрятаться, и не находит ничего лучше, кроме старинного шкафа в углу комнаты матери. Аккуратно ступая по полу, чтобы не вызвать лишнего скрипа половиц, Дазай подбирается к шкафу, осторожно приоткрывая одну дверцу. Морщится, когда она издаёт еле слышимый писк, и залезает внутрь. Приходится согнуться, чтобы поместиться в этом шкафу — всё-таки он не подумал о том, сколько вещей в нём находится, и это был его просчёт. Замирает, прислушиваясь к окружающим звукам. Поначалу, не слышно абсолютно ничего, но уже через пару минут отчётливо различимы приближающиеся шаги. Когда они вдруг затихают, Дазай задерживает дыхание, не желая быть найденным. Теперь всё зависит только от него, если он не издаст какого-нибудь звука, то Виктор точно его не найдёт. Дверь шкафа плотно закрыта и не вызовет подозрений, само место для пряток — так себе, что увеличивает шанс того, что его не заметят. — Я ведь знаю, что ты здесь, — дверца открывается, и сильные руки вытаскивают оттуда Осаму. — Это было не слишком оригинально с твоей стороны, — лёгкая улыбка трогает губы мужчины, и он несёт мальчишку на кухню. Дазай хочет было возразить против того, что его несут на руках, но от Виктора исходит нечеловеческое тепло, из-за которого даже сопротивляться не хочется, поэтому он просто расслабляется, поддаваясь порыву. — Рад, что ты, наконец, не вырываешься, как раньше, — его усаживают за стол, а сам Виктор начинает готовить обед. В первую очередь мужчина занимается супом, который всегда нужно силком вливать в Дазая, но это, отнюдь, не отменяет его присутствие в меню, которое, собственно, и создал мужчина. Мать особо никогда не занималась готовкой, делала только необходимый минимум, никогда не заботясь о том, что будет с сыновьями. Однако, всё равно оставила его одного, забирая братьев. А следом исчез и Виктор.

«Я позабочусь о тебе, чего бы мне это не стоило…»

— Дазай? — взгляд неспешно фокусируется на тарелке супа перед носом, а после на голосе, который его зовёт. — Ты меня слышишь? — А-ага, просто задумался, — Осаму немного краснеет, понимая, что напрочь не помнит последние несколько минут, начиная с того момента, как Виктор занялся готовкой. — Советую есть быстрее, а то дождёшься возвращения братьев, — его взгляд становится вполне серьёзным, без доли юмора. Виктор прекрасно понимает Дазая и совершенно не оправдывает действий его матери. Для него до сих пор остаётся загадкой, как они вообще живут под одной крышей. Кареглазый молча принимается за еду, даже не пискнув насчёт нелюбимого супа. Он не хочет видеть семью, поэтому его единственным спасением является Виктор, который может увести его из дома на прогулку и вернуть минута в минуту ко сну, чтобы времени на общение с братьями не осталось. Не самые правильные поступки, но у него нет другого варианта… — Другого варианта нет, — вздрагивает, наконец, оказываясь в реальности. Память перестаёт его мучить, но это ненадолго. Идёт на кухню, не представляя жизни без крепкой чашечки чая. Ставит чайник на плиту, собираясь достать что-нибудь сладкое, однако, стоит ему чуть наклониться, как перед глазами расплываются чёрные круги, и земля уходит из-под ног. Дазаю приходится опереться рукой о пол, но уже все следующую секунду он шипит от боли, отдёргивая руку. На внутренней стороне ладони теперь виднеется огромный глубокий порез, из которого на пол струями сочится алая кровь. Осаму охает, осознавая, что придётся вновь прибегнуть к бинтам, а также ругая себя за невнимательность, ведь это он убирал вчера осколки. Дазай уже хотел было пойти в ванную, чтобы обработать порез, как раздался звонок, заставляя его удивлённо изогнуть бровь, застывая на месте. — Кого это принесла нелёгкая?.. — останавливается на полпути, вперив взгляд в дверь, и раздумывает, что могло от него понадобиться в такое время. «Поблагодарить? — Нет, вряд ли, я уже давно никому не помогал. Тогда Чуя? — Нет смысла, мы виделись только вчера…» В конце концов, Осаму решает открыть дверь, хотя, вполне отчётливо понимает, что ничего хорошего его не ждёт. Аккуратно поворачивает замок и толкает дверь от себя. Из-за тёмного времени суток поначалу ничего не видно, одна лишь темнота. — Не ждал меня, Дазай? — знакомый голос заставляет вздрогнуть, но зато он сразу находит мальчишку глазами. — А ты, Рюноске, как я посмотрю, совсем обнаглел, раз заявился в мой дом без предупреждения, да ещё и в такое время, — взгляд Осаму становится серьёзным, и теперь совершенно ясно — то, что он вздрогнул — лишь эффект неожиданности, ничего больше. — Зачем ты пришёл? — не слишком-то радует перспектива созерцать Акутагаву ещё, минимум, с полчаса. Дазай явно раздражён, и ярости его нет предела. Даже в голове не укладывается, как можно прийти в дом того человека, чью душу совсем недавно превратил в ошмётки. Да, да, да, конечно, это работало в обе стороны, именно поэтому Рюноске сейчас здесь, не сказать, что абсолютно счастливый и довольный, но уж точно не в состоянии Дазая. Если бы только Осаму смог задушить своё чувство долга и гостеприимности к старому другу врагу, то юноша, свалившийся, как снег на голову, уже бы получил по заслугам и вряд ли бы смог уйти отсюда на своих двоих. Но суицидник в последнее время совершенно обмяк, засунув свои былые повадки и принципы куда подальше, поэтому сейчас стоял, не дёрнувшись в сторону оружия, и не тянул ручки к горлу юноши, а то они бы нечаянно сомкнулись, перекрывая доступ к кислороду. — Поговорить, — тяжело вздыхает, отводя взгляд. Всё же ему до сих пор тяжко смотреть в глаза Дазаю. Они так и стоят в прихожей, так как хозяин дома не подвинулся и не дал место для разгула. Акутагава пытается собраться с мыслями, но они в один момент превращаются в кашу, не складываясь в слова. От одной мысли о том, что про него забыли; его променяли на какого-то… начинает щипать в глазах. — Почему он? Чем это жалкое отродье лучше меня?! — в уголках глаз уже скопились слёзы, которые при первой возможности хлынули вниз по щекам. Рюноске затрясло, он весь задрожал, как осиновый лист, и пытался найти хоть в чём-нибудь опору. — О чём ты вообще говоришь? — вместо «я не собираюсь вытирать за тобой лужи крови и слёз», Осаму еле успевает поймать падающего юношу, придержав его за талию. Взгляд Акутагавы расфокусирован, он смутно видит перед собой силуэты и больше ничего; слух обостряется до предела — он слышит даже тихое дыхание Дазая, ноги у него с каждой минутой ослабевают всё больше, поэтому Осаму вынужден положить его на диван. «Господи, ну, за что мне вот это, свалившееся на многострадальную голову?..» — Чуя… Неужели, он и впрямь лучше меня? — тянется рукой в щеке Дазая, чтобы ощутить мягкость кожи, но пальцы дрожат, да и суицидник шокировано, но быстро отодвигается, и рука обессиленно падает обратно на диван. Что-то внутри безвозвратно рвётся, отдаваясь колющей болью в груди. На секунду Дазай не может дышать, всё сдавливает спазмами, выбивающими оставшийся воздух из лёгких. Он кашляет, стараясь восстановить процессы жизнедеятельности организма, однако, выходит далеко не с первой попытки. Пульс, поначалу, граничит на отметке 120, а затем резко замедляется до 60, из-за чего в груди щемит ещё больше. Дазай жмурится, надеясь пережить эти считанные секунды.

Ты взял с меня слово, что я никогда не оставлю тебя одного. И сам это сделал со мной.

— Что за чушь ты несёшь? — Осаму испускает громкий вздох и уходит, чтобы принести с собой горячий чай в слепой надежде, что от него Рюноске станет лучше. Хотя, лучше уже стать не может. Они не были друг для друга кислородом, не помогали себе — они были ядом, медленно убивающим их жизни. Юноша забывает о том, что рана от осколков на руке продолжает кровоточить, поэтому, взявшись за горячую кружку, тут же выпускает её из рук, раздражённо шипя. Звук разбитой посуды доносится до Акутагавы, и он, несмотря на своё плачевное, мягко говоря, состояние, вскакивает с дивана и прибегает на кухню. — Неужели, ты снова?.. — «причиняешь себе боль» — договорить не удаётся, горло раздирает сухой кашель, вынуждающий согнуться пополам и опереться рукой о стенку. «Почему я до сих пор так переживаю за него? Почему сердце рвётся в клочья, стоит ему только отпрянуть от меня? Я же сам разрушил своё… счастье?..» — Нет, Рю, это уже позади, — в глазах отражается столько боли, что суицидник смягчается в голосе. Всё это время он страдает не один. И это нужно прекратить. Наливает чай в другую кружку и на этот раз берёт его в другую руку. — Выпей, должно стать легче, — дожидается, пока юноша не заберёт горячий напиток, и только потом облокачивается на столешницу, наблюдая за Акутагавой. Юноша не знает, как взять кружку, ведь руки дрожат, а на глазах выступают слёзы, застилающие всё перед глазами. Он тихо всхлипывает, сжимая кулачки в надежде, что это хоть как-то поможет успокоиться. Слёзы обжигают нежную кожу, заставляя каждый раз вздрагивать. Хочется забыться, чтобы не чувствовать боли. Что-то резко меняется, воздух, запах, ощущения — всё становится другим. Рюноске вдруг осознаёт, что перестаёт вздрагивать, когда чувствует такие знакомые руки, обвивающиеся вокруг плеч и голос, ради которого можно отдать жизнь, не раздумывая. — Всё хорошо, я рядом, — кладёт голову на тёмную макушку, вдыхая знакомый запах ванильного шампуня. Еле заметная улыбка трогает его лицо, когда Рюноске перестаёт дрожать, понемногу успокаиваясь. Через пару минут, когда Дазаю всё же удаётся влить в Акутагаву остатки чая, они перебираются в комнату. Суицидник укладывает его на диван, а сам садится в кресло напротив, откидывая голову назад, и закрывает глаза. Пусть за окном ещё далеко не ночь и даже не вечер, но глаза закрываются сами собой из-за чересчур истощающих чувств. Рюноске засыпает на удивление быстро, начиная тихонько посапывать во сне. Тогда и Дазай расслабляется, понимая, что ему удалось успокоить юношу, и сам проваливается в сон.

***

Просыпается Осаму только под вечер, смотрит было на настенные часы — 4:20 — не слишком ли рано? Кладёт руку на голову, пытаясь заставить пошевелиться хотя бы палец, но тщетно — сон практически забирает его в свои объятия, как до юноши доходит, что часы идут неправильно с того самого момента, как Виктор в последний раз появился в этом доме. Они остановились в тот же вечер, как он ушёл. Дазай подскакивает с кровати, подбегает к окну, раздёргивая шторы, — темным темно, а значит время уже далеко за восемь вечера. Суицидник охает, припадая спиной к стене. Перед глазами всё плывёт, голова кружится и стоять ровно без опоры становится почти невозможным. Всё же резко вскакивать с кровати не для его нынешнего состояния. Проходит, наверное, минута, когда мир перестаёт вращаться и восстанавливается равновесие. На секунду жмурится, а затем открывает глаза. Взгляд фокусируется не сразу, но уже успевает заметить, что чего-то недостаёт. Вернее кого-то. Дазай быстрым шагом пересекает коридор, заглядывая на кухню — никого. Злится, потирая рукой переносицу. Чувства переполняют. Гнев, злость, непонимание, удивление, разочарование в самом себе — этот список можно продолжать дальше, ведь Дазай — личность многогранная. Не раздумывая ни минуты, он рвётся на улицу в последней надежде, что Рюноске не успел уйти далеко. Холодный ветер моментально даёт о себе знать, с лёгкостью забираясь под растянутую домашнюю футболку Дазая, напоминая ему о том, что за окном далеко не лето. Но мальчишка, кажется, абсолютно не обращает на это внимания, продолжая безуспешно вглядываться в темноту.

*Flashback*

— Рю, послушай, ты всё не так… — Дазай протягивает руку в попытке коснуться плеча юноши, но тот хватает его за руку, до боли впиваясь ногтями в кожу. — Прекрати! Мне не нужны твои жалкие оправдания, — быстрым шагом пересекает коридор, оказываясь у входной двери и собираясь уйти сию же секунду. — Я больше так не могу… не могу постоянно наблюдать за тем, как ты причиняешь себе боль, разрезая мою душу вместе с венами. — Я не хотел делать тебе больно, — еле касается рукой чужой руки, стараясь всё исправить, ведь это был его последний шанс. — С каждым новым шрамом на твоей коже, на моей душе появляется такой же. Помни об этом, — с грохотом закрывает дверь, исчезая в ночном сумраке. Осаму так и остаётся стоять в дверях и ещё долго смотрит ему в след. И только через неделю в его душе гаснет надежда на то, что Рюноске вернётся…

*End Flashback*

— Увижу ли я тебя снова, Рю?.. — его слова слышит только ветер, завывающий волком этой ночью.

Опять ошибка. Эта боль, Что на века со мной уж поселилась, Терзает душу вновь и вновь, Из-за любви, что в сердце появилась. Ты вновь ушёл и не сказал ни слова, Забрал с собой все наши чувства и любовь. Ушёл, оставив на прощанье Эти следы, протоптанные в сердце… Я знаю, что любил ты также сильно, Что мог бы всё за это потерять, Вот только жизнь к нам повернулась боком, Предпочитая снова всё отнять. Ты укусил меня до крови, Надеясь показать мне место, Но я опять сбегаю к мести, Чтобы вернуться и почувствовать твоё тепло. Чтобы согреться вечером холодным О твоё тело, что успело стать уже родным, Чтобы прижать тебя к себе И прошептать: «Люби меня таким».