Ты один такой

Утро. Проснулся. Где я? В своей собственной постели, Хэнк, подсказывает тихий внутренний голос, заставляя мужчину расслабленно выдохнуть и опуститься обратно на подушку, уставившись в потолок. Краткий взгляд на часы — до будильника еще двадцать три минуты, вот зачем просыпаться так рано? Голова гудит, шея и мышцы спины затекли, давно просят массаж или хотя бы записаться на плаванье, как советовал пару недель назад Фаулер. Но все свободное время лейтенант спендит в барах или… клубах, ему не до здорового образа жизни. Хотя — он бухает, трахается, разве это не здорово? Очень даже здорово — подсказывает все тот же внутренний голос, заставляя вспомнить события прошлой ночи, яркими картинками вбрасывая образы в сознание, но от них Хэнк только отмахивается, он уже достаточно трезв и недостаточно возбужден, чтоб не испытывать чувство вины за все, что творит вечерами. Но, к сожалению, пластиковым шлюхам не нужны букеты с извинениями, им все равно стирают память. Хэнку хотелось, чтоб Коннор все помнил. Но в этом он себе не признается даже под дулом пистолета. Утро — отвратительное время суток. Разве есть хоть один человек на свете, кто радуется ему так, как это показывают в фильмах? Идеальные лица улыбаются, целуются, игнорируя плохой запах изо рта, даже без заспанных глаз, опухших щек и дикого желания выпить целое озеро? Мужчина никогда в это не поверит. Утро — это воплощение ада, особенно когда это утро понедельника. Благо — понедельник был не сегодня, поэтому можно ненавидеть день чуть меньше, можно выпить чуть меньше черного кофе, на что желудок благодарно заурчит часам к десяти, можно вспомнить о той завалявшейся в столе шоколадке, что принесла родственница одной из жертв в виде благодарности за проделанную работу. Лучше бы бутылку виски принесла, ей богу. В участке все по-прежнему: Фаулер снова орет на кого-то в кабинете, Гэвин огрызается на всех, снова посылает Ричарда нахуй с его чертовым кофе, когда андроид по традиции приносит каждое утро, посылает — но принимает стакан, потому что «чертова жестянка» никогда не прогадает с моментом — слишком уж хорошо они друг друга знают. Хэнку никто ничего не приносит — он работает в гордом одиночестве, стараясь сфокусироваться на текущих делах, но если быть честным — у него нет никаких шансов. Потому что даже в пятьдесят три ты можешь быть глупым подростком, который не умеет контролировать свои мысли. Потому что все, о чем он думает — чертов андроид в его ебаном клубе, который давно пора либо прикрыть, либо спалить дотла со всеми его вшивыми работничками. Дело не в андроиде, (Конноре, услужливо подсказывает внутренний голос, после чего конкретно посылается нахуй), совсем не в нем. Просто у Хэнка давно не было секса (день — это теперь давно, Хэнк?), НОРМАЛЬНОГО секса не было. Поэтому все так вышло. Он был пьян, андроид знал свое дело, вот и все. С любым другим будет ровно так же. не будет, конечно До шести лейтенант Андерсон досидеть не смог. Да что там — он и до четырех досидел, постоянно вскакивая со своего места, уходя в туалет умываться, за кофе, в кабинет к начальству, куда угодно — только бы убежать от своих мыслей, убежать от себя, бежать не оглядываясь. Но от себя не убежишь, и потом уже в 16:03 он стоял в кабинете у Фаулера, говоря о своем отвратительном состоянии, о несвежем гамбургере из закусочной под мостом, о язве и больной печени, о том, как ему хуево, и тут он не солгал — ему было просто отвратительно. В 16:32 он сидел в машине на парковке около клуба. Отвратительный. Ты, мать твою, просто отвратительный, Хэнк. Глупый, старый дурак. И в этом себе он точно признаётся.

***

Прозрачное стекло капсулы будто плотная стена. Через него все видно, но в то же время — это словно решетка в тюремной камере, это защита, это — броня, защищающая от всего, что творится снаружи. Но сколько бы ты ни прятался — тебя все равно найдут, вытащат, достанут и распотрошат на мелкие детали, доставая из тебя душу. Это неизбежно произойдет, это всегда происходит, и остается лишь молиться, чтобы это произошло не сегодня. Или не с тобой. Коннор все еще дышит, хотя может этого не делать. Он близко к стеклу — но оно не запотевает, дыхание у андроидов холодное и совершенно без влаги, даже коснись он губами — след вряд ли остался бы, ведь его губы не накрашены, как, например, у той модели через проход с ярко-рыжими волосами. К счастью или сожалению? Андроид этого не знал. Нет, конечно, оставлять на чьем-то теле красные следы от своих губ — это романтично и заманчиво, так сказано в одном из тех романов, но такие чувства андроидам доступны не должны быть, только равнодушие — но именно его на склад и не завезли, оставляя РК-800 один на один с разочарованием, страхом и непониманием. А еще — с тревогой. То, что произошло вчера, может повториться, неизвестно, какой урон системе могут принести такие нагревания, несвоевременные отключения и перезагрузки системы. Кто может исключить тот вариант, что однажды, проснувшись, Коннор не забудет напрочь все инструкции, свое имя и как ходить? Учитывая нестабильность программного кода — гарантировать безопасность невозможно. Люди — существа удивительные, такие противоречивые, такие глубокие. Кто-то злой, кто-то добрый, кто-то боится, кто-то любит, но все они могут делать это одновременно, могут причинять боль и чувствовать за это вину, могут любить и убивать тех, кого любят, могут даже врать, когда этого совершенно не требует ситуация, люди — восхитительны для изучения, но совершенно небезопасны для всех остальных. Люди губят сами себя, других людей, животных, андроидов, чужое имущество — чаще ради собственной прихоти. Но люди могут испытывать то, что андроидам не будет доступно даже в самых прекрасных снах, хотя кроме электроовец им редко что снится. Коннор предпочитает отключаться, а не включать симуляцию сновидений, просто погружаться в темноту, забывать обо всем и перестать чувствовать хотя бы на секунду. Хотел ли он раньше быть человеком? Нет. Хочет ли он этого сейчас? Еще меньше, чем раньше. Наблюдая за тем, во что превращаются люди со сломанной жизнью, ему меньше всего на свете хотелось стать кем-то похожим. Но где гарантии, что после всего он уже не такой? Где гарантии, что он не кинется на очередного слишком неприятного клиента? Не оттолкнет в страхе очередного психопата, что попытается его убить, где гарантии, что программа сработает «как надо»? Раньше ими была система — а сейчас вместо нее только программный сбой перед глазами и дикое-дикое желание перестать бояться. Коннор просто стоит и смотрит в никуда, потому что больше ничего ему делать не остается. Танцевать, призывать к себе очередного ублюдка, что пожелает засунуть в него руку по локоть, как тот, недели три назад? Или разобьет ему губы так, что тириум будет течь в глотку и потребуется дозаправка? Оторвет руку, как Джону на прошлой неделе, а то и хуже — голову? «Меня нельзя убить, я не живой». Раньше эта фраза предавала сил, помогала терпеть еще немного, знать, что дальше все будет в порядке. А даже если не будет — это все не имеет никакого значения, а значит просто надо подождать еще немного. Бороться еще немного дольше. Каждый день возвращаться в капсулу и не бояться очередного дня, потому что вся чертова жизнь не имеет никакого значения. А что теперь? Теперь Коннор стыдливо дергается, отворачиваясь, только замечая аляпистую расцветку рубашки и темную кожанку, словно человек, ей богу. Он бы покраснел, закусил бы губу, но только если был бы человеком, а так — он просто молится немного дольше, чем обычно, чтоб его не заметил Хэнк, чтоб не выбрал. Или — чтоб выбрал именно его, а не кого-то другого, потому что иначе он сжует себя заживо, если Хэнк захочет кого-то еще.

***

Хэнк хочет кого-то еще. Кого угодно, девушку, парня, черт возьми, хоть собаку — только бы доказать самому себе, что нет ничего особенного в этом дурацком куске пластика, что нет к нему никакой тяги, что традициям изменять нельзя — ровно как и брать одного и того же андроида дважды нельзя, Хэнк. И мужчина упорно не смотрит в тот угол, даже не идет к бару — на это нет времени, потому что еще хоть секунда — и он взорвется, сорвется, пойдет и купит сраного Коннора. На пол часа — всего двадцатка, этот дешевле. Хочется дать самому себе пощечину, чтоб перестать сравнивать потому что это дорога прямиком в бездну. Мальчик-азиат с темными волосами, похотливо подмигивающий, но не вызывающий и капли влечения, выглядящий так фальшиво, словно конкурс жертв пластического хирурга, но Хэнк покупает, потому что ему, в конце концов, не все равно, кого трахать, верно? У этого пухлые губы, которые наверняка хорошо смотрелись бы на члене. но только не на твоем, хэнк Он тратит час. Сорок баксов, чтоб сидеть, держась за голову, выпивая второй стакан виски и пытаться придумать новое оправдание. Он слишком стар, недостаточно пьян, что еще? Что еще нужно сказать самому себе, чтоб не было так тошно, Хэнк? Что ты старый дурак? Повторяешь это десять раз на дню уже лет двадцать, разве помогло? Помогло ненавидеть себя чуточку больше, разве. Или закрыть глаза на все, что творишь со своей жизнью? Тут уже точно ничего не поможет. Не достанет из этой чертовой пропасти, куда мужчина проваливался с каждым поцелуем на этой смуглой коже, которую и не хотелось целовать, в этих глазах не хотелось утонуть. Хотелось лишь просто спихнуть его со своих колен и уйти напиться в бар. Все казалось слишком простым, но в то же время — таким сложным для осознания. Потому что, даже поставив его раком, даже вбиваясь в его тело в бешеном ритме, потому что, даже приказав ему включить свою чертову программу имитации возбуждения, даже назвав его три раза Коннором, все равно не вышло кончить. Потому что пришлось еще пять минут додрачивать рукой, чтоб хоть как-то отпустило, выжимать из себя остатки вчерашнего удовольствия, закрывая глаза и вспоминая тот самый стон, как сжимались мышцы вокруг члена, даже чертов вкус поцелуев совершенно другой. Потому что этот Джон, Джеймс или Джейк, как его там, вызывал только раздражение. Его хотелось ударить, сказать ему заткнуться, потому что он весь такой фальшивый, что даже его стоны казались словно мел по школьной доске — режущие слух до отвращения. Потому что Андерсон выгнал его сразу, как только кончил, не дожидаясь звонка будильника. Потому что Хэнк уже знал, что сделает, как только допьет. «Можете звать меня Коннор, приятного времяпровождения, мистер Андерсон». до дна