правила поведения в библиотеке

Открывать акт четвертый Лапис не торопится. Она изучает Каирнгорма поэтапно, разведывает все о нем порциями — оказывается, он не такой уж и предсказуемый, не такой пресный, как сестрица и иже с нею. У Каирнгорма всюду прослеживается здравая логика, рассудок на зависть и достоинство в жестах — Лапис частенько подлавливает себя на неуместном залипании на его светлый затылок, на изящные пальцы. Каирнгорм делает только хуже — подсаживается к Лапис все ближе и ближе с каждым днем, намеренно отворачиваясь от милующихся у окна ЦиннаФос, к семинару по астрономии пришвартовывается к одинокой Лапис на галерке. Спрашивает что-то ерундецкое вроде алгоритма решения какого-то уравнения на определение параметра планеты, подпирает голову кулаком. Лапис автоматом поправляет бантик на блузке, делится с ним решением и запасными ручками. У него необычный сандаловый парфюм. Каирнгорм зачем-то вызывается помогать Лапис в библиотеке — мол, раз уж она в одиночестве вершит там свою узурпаторскую власть, а ему теперь нечего делать. Лапис рассказывает ему сложносочиненные правила, волнуется немного от его близости. За первые осенние выходные они вдвоем совершают геройский подвиг — спускают все со стеллажей на постеленные простыни, перелопачивают дайджесты и монографии, расставляют учебники по предметам и отраслям наук. Лапис испачкаться не боится — она всю жизнь возится в грязи куда хлеще этой, опускается на колени, выставляя столбы книг так, чтоб Каирнгорму было удобнее поднимать, и ее не смущает серое пятнышко пыли на носу или еще где. А у Каирнгорма, похоже, появляется совершенно особая миссия — испытывать радиус ее пространства на изгиб, ее саму — на прочность, как этот их шаткий свежевыпеченный альянс. У Лапис такое чувство, будто наконец-то нашла равного. Пятнашки и гляделки продолжаются весь сентябрь — Лапис не узнает себя в зеркале, прихорашивается в разы тщательнее, самостоятельно прокалывает язык и уздечку под верхней губой, как давно мечтала. Ей со школы не было так интересно. Это Каирнгорм — десять слов против ее двух, пастельные поло, застегнутые наглухо, зачесанные набок волосы, взрослая грусть на дне глаз. Черт, Лапис никогда не было настолько интересно. Он меняется стремительно, подстраивает походку под семенящий шаг Лапис, открывает перед ней двери в аудитории — на календаре вспыхивает октябрь, когда Каирнгорм впервые демонстрирует ей свое истинное лицо. — Шинша! — Фосфофиллит по традиции косячит — опускается перед загнанной в угол общей комнаты Циннабар. Вся группа замирает в предвкушении долгожданного зрелища. — Шинша, будь моей девушкой! Лапис на свет не выходит, стоит себе в тени коридора, подслушивает. Циннабар, скорее всего, разъярена, как стадо дьяволят, — деваться ей особо некуда, вдобавок Каирнгорм сидит там, на диване, наверняка сверлит ее взглядом. Каирнгорм обязательно перескажет все Лапис — нет нужды раскрывать ему свой непревзойденный талант оказываться в нужное время в нужном месте. Девушки смеются над Циннабар в голос. — Циннабар, соглашайся, — раздается бас Борт. Они с Дайей, кажется, собираются до магазина или еще куда-то по своим делам, и Лапис жутко хочется выглянуть, хоть одним глазком увидеть выражение лица чуть ли не паром исходящей от злости Циннабар. Дайя одергивает Борт в той же манере, что и Фос приучилась осаживать Циннабар — они уходят от греха подальше. Лапис вдруг задумывается, неужто под ее влиянием у Фос действительно начал отрастать мозг. — Решай сейчас, Циннабар, — тут на арену ступает Каирнгорм — Каирнгорм теперь на стороне Лапис, Циннабар должна понимать. Тон его колючий, въедливый — у Лапис перед мысленным взором его красивое лицо, чуть скривленный в презрительной мине краешек тонких губ. Воистину безупречен. — Иди нахуй, — в Циннабар нет и доли того яда, которым она по обыкновению фонтанирует в адрес Лапис. Может, еще не до конца прочухала, с кем связалась, на чье поле зашла, может, дала слабину из-за Фос. Лапис вдруг скучно наблюдать за ее попытками вяло огрызнуться. — Серьезно, — Каирнгорм поднимается с места, выключает телевизор. — Я так-то вас шипперю. Лапис огромного труда стоит сдержаться и не захихикать в кулак — Каирнгорм пользуется ее подлыми приемчиками ничуть не хуже, оперирует ее коронными подъебами и вносит нечто свое, нечто новое, действует по иной модели и преуспевает с легкостью. Рэд Берил и Циркон поддакивают, пищат что-то там к пущему неудовольствию Циннабар, но Лапис уже не обращает внимания — прокручивает ход Каирнгорма, гордится им немеренно. — Блять, — шепчет Циннабар тихо, обнимает вытянутую за шкирку с пола Фос в ответ. — Блять, ладно. Я согласна. Лапис представляет, будто взорвавшие общую комнату аплодисменты и улюлюканье на самом деле уготованы ей — ей, подпольно управляющей всем колледжем, ей, всегда и во всем первой, единственной. Каирнгорм безошибочно угадывает ее местоположение и присоединяется к ней в слепой зоне. Он слабо сверкает улыбкой в вечернем полумраке. — Как ты и сказала, — он несильно отбивает ее ладошку в «дай пять», кружит ее вокруг своей оси в подобии радостного танца. Лапис вращается быстрее, запинается о тапочки, падает спиной в его руки. Каирнгорм отпускает ее не сразу.

***

Лапис пусто в библиотеке одной. Каирнгорм на контрольной по геологии, и Лапис мается от безделья — переставляет предметные карточки в обратном порядке, гоняется за несуществующими пылинками. Расплетает тугие косы, оставляя лежать на плечах, подновляет нарисованные подводкой веснушки — Лапис во всеоружии на всякий случай. Губы матовые, ярко-фиолетовые, пушистые ресницы, ее фирменный хитроватый прищур. Циннабар во вражескую территорию вторгается без толики прежнего запала, куда осторожнее и разумнее — ей надо-то всего один учебник по химии. Лапис решает немного потрепать ей нервы, глянуть, воскрешаем ли былой интерес или же на некогда забавную вещицу уже можно забить. Циннабар до сих пор легко купить — боже, всего лишь сигарета, а азарт развеян. Как дешево. Как уныло. На улице за спортзалом Циннабар вертит сигу пальцами, пялится бестолково, будто напрочь запамятовала, что это такое и что с ней делать — прогнулась под Фос, тряпка, бросила курить по первому ее велению. Лапис вдруг противно. Высокое солнце все так же ярко блещет в ее рыжих волосах, но Лапис смотрит на наручные часы и все думает, на что по ее шпаргалкам насписывал Каирнгорм. Лапис собирает высокий гладкий хвост. — Я, наверное, тупо не встречабельная, — с бухты-барахты роняет Циннабар куда-то в сторону. Лапис вспоминает прошлый год, когда впервые увидела ее в столовой и обомлела от такого огня во флаконе, такого смерча под растянутой футболкой с The Pretty Reckless. Это Фос ее испортила своим ебнутым «холить и лелеять», превратила плотоядную акулу в золотую рыбку. Лапис напоследок оглядывает ее сверху вниз, хмыкает коротко, чуть прикусив губу изнутри. Ее заедающая зажигалка выщелкивает панихиду по скоропостижно скончавшейся для нее старой доброй необузданной Циннабар. — А по-моему — вполне, — возражает Лапис чисто из вежливости. Она и впрямь так считает — с этой одомашненной Циннабар, нет, с этой блеклой, скучной Шиншей отношения-то строить можно, особенно таким недалеким барышням, как Фосфофиллит. С малахольными всегда все до омерзения просто и понятно. Лапис отворачивается, со всей силы желая, чтобы она подавилась уже своим учебником и свалила куда-нибудь. К своей девушке, например. Химия в руках Циннабар нестерпимо воняет типографской краской. Она все еще ждет неизвестно чего, таращится на затягивающуюся Лапис. — Не знаю я, — Циннабар опирается спиной о стену, наконец-то отводит взор. — Отношения всякие. Пиздос как сложно. Не делать то, не ходить туда, сюда. Всегда вместе. Хоть и хочу этого не меньше. Зато Лапис знает, что все она знает, что выебывается, как обычно. У Лапис такое чувство в виске, будто приступ мигрени на подходе, будто ее в любой момент может вырвать от этих картонных слов, от этой бумажной слащавости, чужеродной нежности. Лапис вдруг чувствует тот же самый холод, которым ее обдавала сама Циннабар полтора года назад, с которым Лапис низвергла Кварц обратно в касту отбросов с самооценкой ниже дна Марианской впадины. Это совсем не весело. — Любишь Фос, да? — Лапис тушит окурок о колонну, растирает пятно от помады по пальцам. В темно-синюю голову ее вдруг залетает пространная мысль о том, что все влюбленные в кого-нибудь люди — редкостные дебилы. Лапис рада, что ее подобная бубонная лихорадка обошла стороной. Наверное, в голос ее просачивается горькая нотка, потому что Циннабар это замечает. Потому что Лапис тоже никто никогда не любил. — Люблю, — сознается Циннабар, словно в особо тяжком преступлении. Лапис сочувственно кивает ей, трогает волосы, откидывая хвост за спину. — Хорошо, — Лапис выносит вердикт. Забирает у Циннабар измученную сигарету. — Занесешь потом учебник. Циннабар ведь могла взять его у кого угодно — выбор у нее был, но Лапис в глубине души благодарна за этот маленький последний шанс. За возможность убедиться в догадках, и теперь она уверена на все сто, знает твердо — эта новая Циннабар ей больше не нужна. Лапис Лазули чуть касается ее плеча, будто бы удостоверяясь, что она настоящая, а не статуя из куска киновари — разницы никакой. Лапис Лазули не дарит ей ни единого взгляда на прощание.

***

Осенний триместр проходит для Лапис как-то сверхбыстро — Джейд спихивает на нее часть обязанностей старосты, в библиотеку еженедельно привозят научную литературу и журналы, по вечерам Каирнгорм зовет ее к себе делать домашку и мусолить темы дипломной работы. Лапис желает девочкам спокойной ночи, напоказ будто бы уходит к себе после душа, крадется по коридору на этаж выше, пока никто не видит и темно. У Каирнгорма ей и впрямь нравится — ничего лишнего, ни вываливающихся из шкафа шмоток, как у всех знакомых Лапис поголовно, ни гор неиспользуемой косметики на тумбе и полочках, как у ее соседок справа и слева. Каирнгорм и сам словно олицетворение порядка — даже в общаге рубашки на нем идеально выглажены, пуговицы застегнуты. Лапис по его примеру тоже одевается скромно, выбирает плиссированные юбки до колена и заправленные свободные футболки, корпит с ним до полуночи над триместровыми работами по высшей математике, приносит попкорн и минералку на фильмецы. Температура падает, термометры перекочевывают в комнаты. Где-то посреди фотографий заснувшего с таблицами Брадиса Каирнгорма и заюзанной до дыр секции хорроров Лапис впервые обнаруживает в себе нечто побольше спортивного интереса. Нечто, бултыхающееся в ее груди, когда Каирнгорм негромко зовет ее по имени, когда выходит на балкон и накидывает на ее плечи свой кардиган, садится рядом в позу лотоса. Так их никто не видит вместе, так единственно безопасно и разумно — Лапис так не хочется. Ей хочется, чтобы Каирнгорм и на парах отводил пряди ее от лица, чтоб при всех приобнимал ненароком и спрашивал, что ей купить в магазине. Но так доступно только парам — вроде Дайи и Борт, вроде Циннабар и Фос. А Лапис Лазули появилась на свет без пары. В смятении она не знает, за что взяться — раздувать горнило сплетен о РутиПад ее страсть как заебало, одно да потому, из пустого в порожнее. К зиме все остается прежним, ничего не происходит. Лапис силится тоже заморозиться изнутри, впасть в спячку, замереть в стазисе — но куда там. Птичка по имени Каирнгорм приносит ей вести, что с каких-то радостей Циннабар звонит Кварц, словно давнишняя подруга, интересуется ее жизнью, будто не все равно. Лапис припрятывает этот факт на всякий случай, но тут же напоминает себе, что на неудачниц она больше не разменивается. Когда со снегом за шиворот на нее ниспадает, что неудачливее всех здесь именно она, Лапис выходит из общаги на улицу в одном платье, долго-долго стоит под крупными снежинками, пока веки не немеют, пока руки не покрываются синим. На небе тоже надпись, что она во всем виновата. Луна тянет к ней лучи, словно щупальца. — Лапис? — По классике жанра в сугробе ее находит именно Каирнгорм — да, точно, договаривались же в полодиннадцатого, а она не пришла. Каирнгорм затаскивает ее к себе с матом через каждое слово, отогревает побелевшие пальцы и отчитывает ее, как умалишенную. У Лапис льдинки в глазах, губы как замороженные гвоздики — Каирнгорм же на самом деле ничего о ней не знает, потому что она так распорядилась, решила загодя. Меньше всего ей необходимо, чтобы ее видели такой, чтобы ее гладили по сосулькам из волос и дули на руки. Каирнгорм заворачивает ее в свое одеяло, щелкает перед лицом, злится — он так прекрасен, призрачен до оксюморона в мягком свете бра над постелью, обеспокоен. Она твердит себе в голову промеж полушарий, что не нужна Каирнгорму со своими загонами и детскими обидами, с одинаковыми снами про давно погибшего отца, с килотоннами глянцевой лжи. Она повторяет про себя, что и Каирнгорм ей не нужен вместе со всей его хрупкой красотой и ранними лучистыми морщинками, с его горящим взором, с его живым бьющимся сердцем. — Не уходи, — просит кто-то из них. Лапис уже не различает, молча утыкается носом в сгиб его шеи и обретает покой. Мокрые пятна от снега расползаются по одеялу, стынут в первом полноценном объятии. Никто никуда не уходит.