правила поведения в библиотеке

Каирнгорм берет с нее слово, что никогда больше. Лапис обещает, даже пальцы не скрещивает — они ничего друг другу не должны, не обязаны, но все же. Это какое-то колдовство, что-то похуже их негласной сделки и взаимного влечения — с каждым проведенным вместе днем, с каждым полуобдуманным словом или действием Лапис не покидает неведомое доселе чувство, что она тоже вполне себе обычная девушка. Не непобедимая королева в замке из книг, не оплот независимости и Мисс Феминизм года, а обычная — и это так странно для нее, так тяжело принять. Будто учиться ходить заново, будто краситься левой рукой, но Лапис понемногу срастается с новой шкуркой — Каирнгорм забрасывает ее работой выше крыши, Каирнгорм стимулирует ее горы сворачивать и вместе дописывать курсовики за месяц до сдачи. В предновогодней суете они как-то упускают из списка дел шпионаж за Циннабар и Фос, потом кладут на них большой и толстый — правда надоело. Лапис учит его курить, дарит ему любимую ноунейм зажигалку — прятаться вдвоем за спортзалом ей вполне нравится. Белый иней на ресницах и бровях Каирнгорма ей тоже нравится. Они умудряются тусоваться в тандеме все светлое время суток и кусочек темного, однажды ввязываются в мини-приключение в виде неловкой ситуевины. Другими словами — Каирнгорма явно в детстве укусила посыпанная солью черная кошка, выпрыгнувшая из пустого ведра на разбитом зеркале. Перевод: Каирнгорм архиневезучий — относить Рутил медкарточки на группу и спалить ее за непристойностями с Падпараджей даже Лапис не приходилось. Ну, как-то она подслушала Дайю и Борт, с чего-то возомнивших, что в душе они одни, да еще стала свидетельницей громкой примирительной ссоры Циркон и Йелло, впоследствии перетекшей в целования и прочие непотребства, но такое… Лапис догоняет его в коридоре на полпути с еще одной стопкой карточек от старосты да так и застывает на пороге у приоткрытой двери вместе с ним. Понятно же, что и ребенок умеет запираться на щеколду, прежде чем нашкодничать или напакостить назло родителям, однако ж подобное неблагоразумие, как Лапис казалось, ныне днем с огнем не сыщешь. Практика демонстрирует обратное — Лапис неслышно подкрадывается к Каирнгорму, застопорившегося в двух шагах от двери, а потом до нее доходит. Сперва звук, потом картинка в приличном таком проеме — Падпараджа стоит к ним спиной у стола, сверкает пятнами алых шрамов, и выкрашенный антоцианином вьющийся хвост его мелькает вверх-вниз меж обнаженных бедер госпожи медички. Раздается приглушенный запястьем стон, Лапис вовремя успевает подхватить почти выпавшую из рук Каирнгорма стопку карточек. — Пошли. Только тихо, — она прикладывает палец к губам и на носочках отступает по коридору — Каирнгорм плетется следом, бесшумный и ошарашенный. Лапис не позволяет себе захохотать, даже когда они вновь оказываются в сыроватой безопасности библиотеки. Каирнгорм прячет краснющее лицо за карточками, отказывается вылезать. Лапис любуется ярким розовым румянцем на кончиках его ушей, пепельными бликами среди порядком отросших прядей у лица. На телефоне его болтается брелок в виде косы, подаренный Кварц. — Все увидел? — Пробует неразведанные воды Лапис. Каирнгорм искристо улыбается ей, упирает горячий лоб ладонью. Опять они одни. — Испанский стыд, — оправдывается Каирнгорм. Адреналин в крови его, должно быть, уже пошел на спад, но он все еще смущен, как распоследний потомственный девственник. Долгое мгновение Лапис гадает, так ли это на самом деле. Зимний вечер по ту сторону зарешеченного окна прокалывает голубым лучом, небо багровеет у горизонта. Когда Каирнгорм впервые наклоняется, чтобы поцеловать ее, карточки все же валятся на пол, рассыпаются по кафелю бесконечными условиями, аргументами «за» и «против», миллионами «да» и «нет». Когда Лапис закрывает глаза, оказывается, что круглосуточно думать о чем-либо не так уж и необходимо.

***

Секс у них случается в тот же вечер — не сговариваются, ничего не обсуждают. Лапис просто приходит к нему, как приходила еженочно почти полгода, как бриз приходит на разрушенный штормом берег и целует песок в губы. Лапис молчит, не знает, что сказать, как сказать — да, подобное в чертоги сделки их не входило, даже в планах не наклевывалось, ни сейчас, ни в обозримом будущем, но Каирнгорм уверенно обвивает ее тонкий стан руками, и в глазах у него темное пламя, и пахнет он сандалом и розами, и Лапис расстегивает ремень на его джинсах, пока ей распускают волосы. Она волнуется, словно целка деревенская, словно впервые видит настоящий член, — ну, парня у нее не было так давно, что теперь все словно в первый раз. Когда ее осторожно опускают на расправленную постель, до нее докатывается, как долго ей этого хотелось. Каирнгорм и правда девственный, будто тот отдел с любовной прозой в библиотеке, куда они до сих пор даже не заглядывали, и пальцы у него подрагивают, и презервативы он надевать не умеет, как бы не старался скрыть. Лапис не смеется над ним — только целует еще для храбрости, помогает натянуть, гладит нежно, вскарабкивается на него сверху. Они не торопятся, но от первого пробного толчка у Лапис внутри все сжимается, мокнет и пульсирует — за три с лишним года в ней даже вибратора не было, а Каирнгорм отзывчивый, и пылкий, и твердый. Лапис еле сдерживается, чтоб не застонать в голос, чтоб не наставить ему засосов — волосы ее синей шторой падают на его лицо, обрамляют шею и ключицы. Ни один из них не в силах продержаться дольше пяти минут, но они не огорчаются — утро нескоро, времени полно. В конце концов Лапис тоже выдыхается — ноги кое-как смыкаются, по бедрам бежит смазка, голова кругом. Остаться она не может, потому что… Потому что. А вдруг за Каирнгормом зайдет Эхмея перед парами. Или Хризо опять припрется жаловаться на Алекс. Да тысячи причин, но Каирнгорм ни одну не спрашивает. Только смотрит на нее из-под серебрящейся челки, по уши накрытый одеялом, тянет руки к ней. Лапис застегивает платье, умоляет себя не оборачиваться и не целоваться с ним на прощание. Все равно делает и то, и другое. На математике они сидят вместе как ни в чем не бывало, борются с трехэтажными системами уравнений, пихают друг друга лодыжками — Лапис перестает заморачиваться, стоит Каирнгорму положить ладонь на ее колено под партой. До конца занятия она заканчивает его карандашный портрет на обороте тетради, до звонка успевает облапать его в ответ. Никому не удается хоть что-нибудь понять по их дурашливым препирательствам и выкрикиваниям правильных ответов с места. Лапис по нраву такие игры на грани фола. Прошлая ночь ей не приснилась. И ей дела нет до того, как на нее пялится Циннабар с галерки. До сессии остается всего ничего, но они с Каирнгормом в полном порядке — для него-то это первый за всю учебу сбор зачетов на изи, а Лапис на иной расклад не соглашалась с первого курса. Свободного времени до каникул у них вагон, и они запираются в библиотеке под железобетонным предлогом помочь бедняжке Джейд с заполнением журнала и триместровыми отчетностями — тарятся за выдраенными стеллажами, целуются громко, со вкусом, не таясь, балуются на столе и у стола. Лапис показывает ему, что такое минет, заново вспоминает, как обращаться с чувствительным мужским телом — в силу бисексуальности девушки ей нравятся не меньше, но с ощущением солоноватой бархатистой головки во рту ничто не сравнится, угловатую подтянутую фигуру его на феминную мягкость Лапис так просто не променяет. Каирнгорм смелеет на глазах, раскрывается бутоном, бесцеремонно обтирает с щек Лапис тоналку, размазывает тушь — он не грубый, не пошлый, но Лапис откровенно нравится, как изящно, даже по-джентльменски он додрачивает ей на лицо, собирает капли спермы с ее губ, дает облизнуть палец. Над пиздецом в виде слипшихся ресниц и стекшей в декольте типа суперстойкой помады они ржут вдвоем уже позже, когда Каирнгорм пытается отмыть их обоих влажными салфетками — Саша Грей из Лапис ну такое, как ни прискорбно. Они не напрягаются особо и не планируют навешивать ярлыки на что бы меж ними ни происходило. Лапис очень и очень удобно лежать в его объятиях под сериалы, Лапис тепло лежать на его груди после секса — Каирнгорм весь словно из слоновой кости, сонный и податливый, трепетный, привороженный. Лапис не хочет этого признавать, не хочет испытывать, но ледяные пустыни в ней трескаются, отбиваются гулким грохотом за ребрами, требуют встречи с правдой. Лапис Лазули понемногу проваливается в прорубь. Это не эндорфин хлещет в венах ее, это не зима толкает ее в комнату с бра над кроватью, не тонкий светлый шрам на переносице Каирнгорма, а сам Каирнгорм — весь, полностью, от полупрозрачных кончиков волос до аккуратных мизинцев на ногах. Это Каирнгорм ей нравится. Столь удивительное открытие настигает Лапис как удар лицом о крышку парты, как острый укол в диафрагму — она спохватывается поздновато для самой себя, торопливо отводит мечтательный взор от его светлой макушки у стола сэнсэя. На последнем экзамене как бы не следует витать в облаках, а Лапис со своим «автоматом» всего-то ждет Каирнгорма с исписанным шпорами листом. Нечаянно прокручивает в полегчавшей голове минувшую проведенную вместе ночь — почти на свидание было похоже. Шипение увлажнителя воздуха вместо свечей, каркадэ в роли красного вина, рука в руке, долгий качественный секс в миссионерской, фоновый эмбиент, поцелуи. Много поцелуев. Внезапно Лапис понимает, что Каирнгорм смотрит на нее в ответ, подмигивает украдкой. Под одеждой на темных трусиках ее проступает влажное пятно. На каникулы Лапис закономерно остается в общаге — ей любо находиться одной в таком большом здании, сидеть перед теликом в общей комнате и не надевать халатик по пути из душа, но не в этот раз. Каирнгорм, впервые в истории закрывший триместр с высшими баллами, без предупреждения остается с ней, и это тоже необыкновенно и классно — как будто медовый месяц или еще какая-нибудь херня для ванильных дур. Лапис виду не подает, не сознается, что обрадовалась, но из нее будто рвется то же сливочно-жемчужное сияние, отзеркаливаемое в зрачках Каирнгома, концентрирующееся в уголках его рта. Это магия, в которую Лапис никогда не верила, это чары, вершащиеся меж ними в позе «ложки», задыхающиеся с ними на пике. Лапис никогда не думала, что и с ней такое случится. Они в принципе-то ничего такого и не делают — разве лениво валяться под ужастики и чипсы это нечто сверхъестественное, разве догги-стайл по три раза за утро и еще один в обед это много для их возраста. Вот только Лапис все в новинку, все непривычно — если такими и должны быть отношения, откуда ей знать, но про отношения никто и речи не заводил. Тревожные всполохи иногда всплывают в низу живота ее, но она предпочитает молчать и не брать на себя такую ответственность. Серьезные решения — для взрослых, разговоры начистоту — парочкам со стажем. Лапис попросту не сконструирована для этого. Даже в пустой общаге ей сложно заставить себя остаться у Каирнгорма под боком. Идиллия рушится махом, словно карточный домик под дуновением ветерка или песчаный замок против волны. Под конец каникул к Лапис неожиданно приезжает мать — она снисходит до аж целого предупредительного звонка у ворот, выходит из машины, гордо цокает высоченными каблуками по замерзшей плитке. Лапис прячет телефон в кенгурятник, чуть ли не давится сигаретой на балконе, садится на корточки, чтоб со стороны крыльца ее не заметили. Каирнгорму она успевает только отписаться, даже не объясняет толком, что стряслось. У нее минута, чтобы накрасить губы, переодеться и расчесаться, и в общую комнату она спускается более-менее при параде — тут-то ее чуть припадок не хватает. Каирнгорм сидит на диванчике, свежий и румяный с мороза, и мило беседует с ее чокнутой мамашей. — Доброе утро, — он встает при появлении Лапис и галантно уступает ей место посредине, но Лапис стоит недвижно, сражается с порывом упереть руки в боки и нахмуриться. — Мама, — она начинает тихо, чуть добавляя перца в тон к концу фразы, — сложно было позвонить вчера, а не уже по приезду? — Во-первых, здравствуй, Лапис, — мать откидывает черный хвост за спину точно так же, как Лапис, бросает ключи в раскрытую сумочку. — Во-вторых, ты никогда не берешь трубку. В-третьих, что я не могу соскучиться по дочери? Лапис с трудом сдерживает фырканье, закатывает глаза, когда ее жестом подманивают ближе и коротко обнимают, вжав щекой в мех манто. Каирнгорм подбадривает ее взглядом и что-то произносит беззвучно. Лапис набирается терпения. Мать задерживается на несколько часов — едва ли не силком выпытывает у Лапис все про отметки и одногруппников, про сэнсэя и про соседок. Лапис отвечает односложно, соглашается выгулять ее по кампусу, но до пляжа идти отказывается — оно, конечно, и прикольно было бы поглядеть на ее ковыляние по застывшему песку на шестнадцатисантиметровых стилетах, да только Лапис не мазохистка, и день так-то не бесконечный. В итоге мать вывозит их с Каирнгормом на прогулку до ближайшего торгового центра, покупает билеты в кино и наконец утихомиривает свое разбушевавшееся эго. Хотя б до лета, когда Лапис уже не сможет скрываться от нее в укромной сени своей комнатки. — Было приятно познакомиться, — Каирнгорм все еще блещет радушием, идеальный со всех сторон и учтивый, — мама сыплет ему свою благосклонность в горсть, подает жеманно ручку, чтоб поцеловали. Лапис от нее тошнит. Полведра сладкого попкорна напару с Каирнгормом не умаляют противную колику в желудке. На прощание она целует Лапис в обе щеки, поправляет ей воротник, сует в карман денежку на карманные. Просит звонить хоть иногда. Лапис стойко сносит все, относительно спокойно смотрит, как она садится в машину и уезжает, как мигает аварийкой на выезде за территорию. Лапис опускается обессиленно на колени в снег, не дает Каирнгорму себя поднимать, ничего не говорит вслух, но ей охота орать на весь колледж, кричать в голос, надрывая связки, потому что да, ей все-таки одиноко, и нет, короткие встречи на «отъебись» раз в полгода и тотальный игнор при любой погоде — не то, что ей кажется здоровыми отношениями матери и дочери. Список взаимных обид и давно назревающих проблем Лапис могла бы продолжать бесконечно, выстраивать баррикады из претензий и горьких, ранящих слов — тоже, но она смертельно устала улыбаться и лукавить, отвечать, что все нормально, в непросыхающую от слез подушку. Именно там, в потрескивающих изморозью ранних январских сумерках Лапис Лазули бьет сугроб слабо сжатыми кулаками, швыряет обломки сосулин в простывшие следы шин. Каирнгорм тушит ее истерику грудью, не лезет в душу, закидывает ее на плечо, как мешок картошки, вновь прет к себе в уютную берлогу. Лапис выплакивает ему литр воды на рубашку, содрогается еще сильнее, когда ее сухо целуют в припухшие веки и висок, покачивают на руках, как дитя малое. Лапис не хочет, чтобы ее видели такой, но в обнаженной слабости понимает, что так ее связь с Каирнгормом становится только крепче, только сильнее. Лапис и засыпает, как измотанный долгим плачем ребенок, — ничком, одетая. Впервые остается у Каирнгорма на ночь.

***

— Тебе все еще нравится Циннабар? — Откуда ни возьмись задает насущный вопрос Каирнгорм. Они сидят в кафетерии на обеденном перерыве, празднуют наступление весны и слушают капель на подоконнике. Лапис бледнеет, роняет земляничный йогурт с ложки. Ну, он должен был однажды спросить ее, это неминуемо. Что она может ответить? Правду? Что Циннабар, по сути своей, никогда особой ценности для нее и не представляла, скорее жгла азарт и интерес коллекционера когда-то, но сейчас… Сейчас Лапис вот точно знает, сколько и откуда шрамов и рубцов на модельном теле Каирнгорма, какая звезда наиболее близка к Земле, имеет полные энциклопедические знания по горячо любимой Каирнгормом астрономии, помнит, когда у них с Кварц день рождения и что он любит яблочное желе больше апельсинового. А что Циннабар? Вконец опреснела. Циннабар создана для Фосфофиллит, это и последнему идиоту ясно. Или же Лапис может солгать как привыкла, наплести ему с три короба, нагородить такой правдоподобной ереси, что сама пожалеет впоследствии, а все ради хоть какого-нибудь плохонького прикрытия, в память о когда-то заключенной ими сделке. Только вот от условий и прежних целей остался лишь пшик, пустой звук, по ветру развеянный. А крепнущее чувство у Лапис в пуш-апе — подлинное. До жути редкое, первое. Оранжерейный цветок. Лапис Лазули делает финальный выбор — такой у нее прыжок веры, такой шаг вперед. Выход из круга. — Нет, — просто говорит она, не решаясь посмотреть на Каирнгорма прямо. Щеки у нее краснеют под бронзером еще до того, как Каирнгорм берет ее за руку. — Хорошо, — он не объясняет, что и почему хорошо. Улыбается любимой улыбкой Лапис, прихлебывает свой латте. У Лапис внутри вылупляется бабочка. Хорошо так хорошо. Новый триместр скатывается с календаря, гонится за мартом поднявшейся среднесуточной температурой, зябкими сквозняками по полу — Каирнгорм подхватывает ОРВИ то ли от Цоизита, то ли от Мелон. Лапис тяжко вздыхает, вооружается медицинскими масками, совершив набег во владения Рутил, — лечиться Каирнгорм не хочет, лежит себе симпатичным отекшим бревнышком под одеялами и вытирает слезящиеся глаза раскаленным градусником, но Лапис ничто не останавливает. Она пичкает его лимонами в сахаре, не особо интересуясь его мнением на сей счет, больно колет противовирусное в задницу, варит ему бульон — Морга и Гоше вертятся под ногами, вся общага стекается на запах чеснока и пряностей. Лапис кидает куриную тушку девочкам на растерзание, теряет тапки по дороге к больному. Через два дня Каирнгорм встает на ноги, через три скидывает в конфу группы пруфы, что полностью здоров — фотку с ванночкой зефирного мороженого на коленях. То, что оно куплено для Лапис, узнает только Лапис. То, что Каирнгорм нападает на нее с жадными поцелуями взасос за полпорции, остается тайной в прогенераленной после болезни комнате. Лапис Лазули не сопротивляется природе. Лапис Лазули признается самой себе в любви к нему.