Последняя песня Феникса

Гринвич, октябрь 1936 г. Я и леди Мария - ни в чем не повинные женщины, чьими судьбами словно играючи распорядились другие. Обе мы одиноки, не смотря на то, что я замужем, а у Марии есть отец. Король вечно занят своими делами. А я так и не смогла до конца привыкнуть к нему, хотя супружеские объятия больше не вызывают у меня такого страха и отвращения, как прежде. В своем одиночестве мы с Марией сблизились друг с другом, сдружились, стали проводить много времени вместе. Немало часов мы провели вместе за вышивкой, игрой в карты и шахматы или просто беседуя у камина долгими осенними вечерами. Марии было что поведать мне о том, как она жила в те времена, когда король был с Анной Болейн. Понемногу она рассказала мне все - какой темной и неуютной была ее комната, куда никогда не попадало солнце, как дурно ее кормили - совсем не так, как при дворе, как няньки Елизаветы принуждали ее молиться вместе со всеми. - А какая она - Елизавета? - любопытствую я. - Как маленький поросеночек. Бровки и реснички такие светлые, почти незаметные. - А на кого она похожа? - Не знаю. Какая разница? - фыркнула Мария. - Наложница короля блудила с кем попало, всех на вид и не упомнишь. Этой темы лучше не касаться. Откуда мне знать, блудила ли Анна Болейн или, как говорят, ее оболгали? Мария рассказала мне о том, что постоянно болела в разлуке с матерью. Бывало, она целыми днями лежала в постели, не в силах подняться. Доктор сказал, что ей помогло бы замужество. - В девичестве мне говорили то же самое, - замечаю я. - А доктор Баттс сказал, что нужно лучше кушать и больше отдыхать. Едва я пришла в себя после замужества и перестала бояться короля, мне стало легче, я стала лучше есть и спать, мои кровотечения стали регулярными, я слегка пополнела и посвежела, и все стали замечать, что я расцвела. Я вижу в зеркале, что мои губы стали ярче, глаза больше не напоминают льдинки, а волосы блестят бледным золотом. - Все позади, леди Мария. Король любит вас. Дома вы быстро поправитесь и ваша душа будет спокойна, - утешаю я. Правда, леди Мария папистка, и я избегаю говорить с ней о евангельской вере. На беду, тема религии одна из тех, которые она любит, и мне приходится выслушивать все, что она говорит, в основном согласно кивая или отделываясь короткими замечаниями. Но однажды Мария увлеклась. - Теперь король должен остановить распространение ереси, которую насаждала та женщина и ее приспешники. Я знаю, он истинно верующий. Я слышала, люди просят восстановить монастыри. Как вы думаете, мадам, он восстановит хотя бы некоторые? - Боюсь, леди Мария, король… воздержится от этого. Деньги от закрытия монастырей в его казне и он не захочет расстаться с ними. - А как же праздники, которые он запретил? Вы говорили с ним об этом? Что там ей наплели про меня леди Экзетер и леди Солсбери? - Не говорила, леди Мария, и вряд ли осмелюсь, - я говорю чистую правду. - Меньше всего король будет слушать меня, особенно в таких вопросах. Нам с вами надлежит не возражать ему, какого бы мнения мы ни придерживались. Меня гораздо больше волнует то, что я до сих пор не беременна. Как-то я решилась поговорить с женой моего брата Эдварда Анной - понесла ли она уже или нет? Оказалась, что и она все еще ждет первых признаков. - Говорят, что новобрачной требуется некоторое время, чтобы зачать, - поделилась она. - Тут не стоит тревожиться. Наше дело - делить ложе с мужем. Не дело для королевы - судачить о таких вещах с фрейлинами, и я прекратила свои расспросы, оставив неразрешенным вопрос о том, как часто нужно спать с мужем, чтобы зачать дитя. В конце концов, не все женщины любят своих мужей, но все рожают детей. А как же королева Екатерина? А как же Анна Болейн? Эта мысль ударяет, словно молния. Не все беременности у них завершились рождением детей! И чья же в этом вина? Две женщины, и обе не доносили младенцев несколько раз. А я третья, и что суждено мне? А что, если у короля негодное семя, и из-за этого в моем чреве до сих пор не может завязаться плод? Разве не может такого быть? Мужчины винят во всем женщин, хоть спорь с ними до седьмого пришествия. И если я не понесу, король обвинит в этом меня. Что тогда будет со мной? Разные мысли лезут мне в голову, когда я остаюсь наедине. И никому об этом не скажешь, не посетуешь, не поплачешься. - Мистер Кромвель, преклонитесь. Торжественный, бледный, он опускается перед королем на колено и склоняет голову. Я едва дышу, глядя на него. Что он чувствует? А что чувствуют те, что собрались сегодня в тронном зале на его посвящение в рыцари и присвоение титула барона? Герцоги Норфолк и Саффолк, Экзетер и Монтегю, сэр Николас, Сассекс, Дерби, Шрусбери, Перси… Пэры королевства с герцогом Норфолком во главе, облаченные в парадные мантии, толпятся за нашими с королем спинами. Клянусь, многие из них скрежещут зубами, глядя на то, как бывший мальчишка из Патни, сын кузнеца, сегодня вступает в их ряды. Теперь он станет немного ближе ко мне. Титул даст ему привилегии и права. Как странно - когда-то мы были девчонкой и простым горожанином. И это было чудное время. Король возлагает меч на одно плечо коленопреклоненного, на другое. - Отныне вы барон Кромвель Уимблдонский! - торжественно объявляет он. Теперь у него, как и у меня, будет совершенно новый герб. Ему предлагали воспользоваться гербом прежних баронов Кромвелей, но он отказался, заявив, что это не его предки и он не имеет права пользоваться их наследием. Как хорошо, что я королева - теперь он может целовать мою руку и посещать мои покои ради меня - с поручением от короля или по моему зову. Но мое любимое место - не возле окна, как у той, что была до меня, а в креслах у камина. Мои фрейлины вышивают или читают в другом конце покоев, расположившись на низких скамеечках, а мы можем спокойно поговорить. - Господин барон. - Полно, мадам. Для вас я Томас, если вам будет угодно. Мое сердце замирает, когда я называю его по имени. Если бы и он мог называть меня просто Джейн! - Как вам церемония? - спрашивает он. - У Норфолка был вид, словно он откусил кислое яблоко, - фыркаю я, косясь на фрейлин. - Смею сказать, не только у него. Я-то видел всех. - Какое вам дело до всех. - Совершенно с вами согласен. Мой лорд. На вид он благороднее многих других - медальный профиль, прямой честный взор, осанка. У Сассекса торчащие уши и вихор. У Монтегю лошадиное лицо. Многочисленную армию пэров Англии украшает лишь герцог Саффолк. - Сегодня в Остин-фрайарз будет пир? - Мой повар печет пироги и делает совершенно невозможные сооружения из желе. - Принесите мне попробовать. - Принесу, - смеется он. Вот бы посидеть за одним столом с ним и его домочадцами, поднять кубки, поесть смачных пирогов и от души посмеяться. Теперь мне все это заказано. Если мы с королем обедаем в общей зале, я чинно молчу и только указываю на блюда, которые мне хотелось бы отведать. После обеда фрейлины следуют за мною гуськом обратно в покои. Послеобеденные часы проходят за вышивкой или шитьем одежды для бедняков. Я строго слежу за тем, чтобы мои дамы не отлынивали от этой обязанности и отдавали ей столько времени и сил, сколько положено. Музыка и стихи редко звучат в моих покоях. Больше ничего не будет по-прежнему. - Леди Мария, кажется, пришла в себя, - говорит мистер Кромвель. - Король добр к ней. Она ни в чем не нуждается. - А что она думает о своем положении? - Об этом она мне ничего не говорила. Но, судя по ее молчанию, она знает свое место. К чему тут слова? - Что ж, это все упрощает. Что и говорить, Мария умна, и ей не нужно лишний раз объяснять, что, коль она признана незаконнорожденной, равно как и Елизавета, наследницей ей не бывать даже после моих детей от короля. Упаси Бог, король позаботился о преемственности так, что повелел включить в закон о престолонаследии слова о том, что наследниками будут либо дети от нашего брака, либо дети от последующих жен. Видано ли такое? Он сомневается в нашем браке, сомневается во мне! Или в себе? Мне в последнее время часто вспоминаются слова моих братьев о том, что король присмотрел меня в нелегкие времена, и стоит ему опомниться, он поймет, что погорячился. Я не та, что нужна ему. Вернее, ему нужна добродетельная жена, воплощение скромности и покорности, строгая, почти суровая, никаких французских замашек и фасонов, никаких фривольных песенок и плясок дни напролет, никаких любезничающих джентльменов в покоях и хихикающих над запрещенными книжками дам. Но он любил французские фасоны и развлечения, любил шутки и пляски, любил полюбезничать с дамами королевы и любил королеву, которая была у него до меня. Я знаю, что любил. А что я? Просто добродетельная жена, которую не в чем упрекнуть. Но ведь любят не за это.