Последняя песня Феникса

Хэмптон-корт, 19 октября 1537 г. Снадобье доктора Баттса помогло - из моего чрева вышли черные сгустки крови. Но жар так и не спал. Когда я встала с постели по надобности, почувствовала головокружение и дурноту. Боясь упасть, я попросила сестру проводить меня из уборной обратно в постель. Пара бокалов подогретого вина со специями придали мне немного сил, и к завтраку я была уже одета и причесана. Однако вид яств не вызвал у меня ничего, кроме отвращения. - Джейн, родная, поешь хоть немного, - уговаривал меня мой супруг король. - Тебе нужно набираться сил. Ты такая изможденная. Он еще слишком мягко отозвался о том, как я выгляжу. Сегодня утром я увидела в зеркале желтое лицо, ввалившиеся щеки, темные круги под глазами и запекшиеся бескровные губы. - Не волнуйтесь, дорогой Генрих, - говорю я, тронутая его заботой. - После родов прошло так мало времени. Я восстановлюсь. Что это - рыба? - Да, милая, только на заре выловили из Темзы. Я пытаюсь поесть, но кусок не идет в горло. - Может быть, ты хочешь чего-то другого? - спрашивает король, видя, как я давлюсь. - Скажи. Тебе приготовят. - Не знаю. Поздних яблок, наверное. Король хлопает в ладоши. - Леди Рутленд! Распорядитесь, чтобы королеве принесли яблок. Но и яблоки не вызывают у меня аппетита. Едва съев одно, я вновь ощущаю дурноту. - Тебе нехорошо, Джейн? - тотчас реагирует Генрих. - Голова кружится и болит живот, - бормочу я. На его лице появляется странное выражение - словно ему сообщили недобрую весть. То же выражение я вижу на лицах доктора Баттса и доктора Оуэна, которых король тотчас призвал в мои покои, едва я вновь прилегла. Они быстро обмениваются несколькими фразами на латыни. У меня холодеет в груди - я начинаю догадываться. - У меня родильная горячка? Скажите правду, - требую я. - Упаси вас Бог мадам, вы слишком напуганы, - быстро отвечает доктор Баттс. - Теперь, когда ваше чрево очистилось, вы пойдете на поправку. Разумеется, это займет какое-то время. Но мне страшно. Со времени родов мое состояние только ухудшилось. Как бы ни хотелось верить докторам, разве они скажут правду? Мне вдруг безумно хочется видеть моего сына, и когда его приносят, я неистово целую крошечные ручки, теплые щечки, золотистое темечко, баюкаю его в своих объятиях, щекочу и показываю «козочку». - Я хочу видеть, как ты растешь. Хочу услышать твои первые слова, - шепчу я ему, и слезы ползут по моим щекам. - Как становишься большим мальчиком и красивым юношей. Я люблю тебя сынок, слышишь? Если Господь справедлив, он не заберет к себе твою матушку слишком рано. Он знает - сыну нужна мать. Правда ведь? Мой малыш улыбается беззубым ротиком, машет ручонками. Он такой крошечный, такой хрупкий. Я крепко прижимаю его к себе, и мое сердце обливается кровью. Нет, я не могу умереть теперь, когда у меня есть то, что дороже всего на свете! Господи, я всегда была крепка в вере. Я славила имя Твое и впивала каждое благодатное слово Твое. Я была самой набожной слугой двух набожных королев. А теперь я сама королева, и переводная Библия лежит в моих покоях на самом видном месте - так я пекусь о благочестии моих фрейлин. Господи, я всецело предана Тебе! Молю, не призывай меня до срока! Не оставляй мое дитя без матери. Господи, я верю - Ты милостив. И Ты спасешь меня, Господи - я верю. Гринвич, декабрь 1536 г. Перед рождеством из Вулфхолла приходит известие - умер наш отец, сэр Джон Сеймур. Теперь, наверное, он воссоединился со своей возлюбленной. Мы с сестрой и братьями облачаемся в траур. Они собираются ехать на похороны. Только меня не будет среди провожающих отца в последний путь - королева не должна видеть смерть и вселять в своих подданных мысли о собственной смертности. Король отдал усопшему тестю последний сыновний долг - выделил денег на его похороны. Пусть у сэра Джона будут достойные проводы и усыпальница. Мне он подарил ожерелье из черного жемчуга - к траурному наряду. Встав на поминальную молитву, я никак не могла сосредоточиться. Вдруг пришли откуда-то полузабытые воспоминания: знойный июньский полдень, опушка леса, я еще совсем крошка, и отец собирает в ладонь дикую землянику. «Держи, Джейн», - он высыпает мне в подставленные ладошки целую горсть. Несколько ягод падают в траву. Отец срывает лопух и делает из него кулек. Я высыпаю землянику туда, и мы оба принимаемся уплетать ее. Солнце жарит вовсю, лениво гудит шмель. «Ты устала, малютка», - говорит отец, берет меня на руки и несет к дому. Тяжело на сердце, а слез нет. Они ушли вместе с детством. Умер отец, и что-то в моей жизни умерло вместе с ним. Эдвард теперь стал главой семьи, унаследовал все отцовское состояние и получил титул виконта Бичема. Как бы они с Томом не сцепились прямо на панихиде. Том думал, что король пожалует титул и ему, ан нет. У каждого нынче своя печаль. «Ты у меня хорошая девочка, Джейн», - вспоминаю я слова отца. Он говорил мне так даже в пору моего девичества. Я была его любимицей. Я вдруг ловлю себя на мысли, что, не смотря ни на что, хочу встать у его гроба, погладить его руки и сказать, сказать вслух, что простила его. Господи, пусть он узнает это! Это самое странное рождество, которое только было в моей жизни. Со мной рядом нет моей семьи, только король, леди Мария и маленькая Елизавета. Что ж, я должна привыкнуть к тому, что они моя новая семья. На рождественской мессе в дворцовой часовне присутствует необычный гость - Роберт Аск, тот самый предводитель недовольных северян. Король показывает мне его. Это невысокий малоприметный человек в неожиданно нарядном камзоле алого бархата - его презентовал король в знак согласия и примирения. Вовсе не похож на грозного главаря мятежников, каковым почему-то представлялся мне - дюжим и бородатым. Такого, как этот, и не заметишь в толпе. Мои дамы принарядились, многие в дамастовых платьях с тяжелыми нарукавниками на английский манер. Головы замужних венчают гейблы. Модницы охотно поворчали бы по поводу неуклюжих чепцов, но я непреклонна в своих требованиях. Хотя, признаться, и мне больше по нраву французский арселе. Мистер Кромвель стоит в окружении своих домочадцев - сын Грегори, племянник Ричард, воспитанник Рейф Сэдлер. Все ладные юноши, камзолы с иголочки, вид серьезный. Ричард и Грегори поглядывают на моих дам, толкают друг друга локтями. Неужто нашли себе среди них пассий? Голоса певчих и дымок ладана наплывают сладковатыми волнами, свечи мерцают. В Вулфхолле рождества нынче не будет, только служба в сельской церкви. Интересно, ряженых привечать будут, или те не посмеют беспокоить дом, где недавно умер хозяин? Раньше им всегда подавали большие куски пирогов с курятиной, яблоки, цукаты и мелкие монеты. «Храни вас Бог, хозяева», - говорили они. Деревенские парни и девушки, они хорошо знали Мод, и зазывали ее пойти с ними гулять. Я страшно завидовала ей: как, должно быть, это весело - пройтись веселой, шумной компанией по деревне, постучаться в гостеприимные дома, набрать припасов, а потом устроить пир с танцами. Во дворце сегодня тоже будет веселье - представление и праздничный обед. Мои дамы смогут вволю потанцевать. А я не танцую, чинно восседая на своем месте, разве что меня пригласит король, но это случается редко. Чаще он приглашает кого-нибудь из моих фрейлин помиловиднее - Мэри Зуч, Анну Парр или девиц Арундел. Подарок на рождество я получила не в пример тому, что прежде - король преподнес мне великолепную брошь с плоскогранным бриллиантом. А я подарила ему золотой кубок, инкрустированный рубинами, сделанный по эскизу мастера Гольбейна. Вновь кошусь на Роберта Аска и думаю: как же так? Неужели человек с таким кротким выражением лица желал смерти Томаса Кромвеля? Требовал казнить его с другими евангелистами? В уме не укладывается… И тем паче не укладывается в уме то, что король привечает его при дворе вместе того, чтобы повесить. Как такое возможно? Ведь бунт против короля - это измена. Воистину этот человек - счастливчик. Внезапно Роберт Аск поднимает глаза и смотрит на меня. А я смотрю на него. И вдруг он улыбается мне. И, не успев ничего толком понять, я улыбаюсь ему в ответ. Как невесело встречать рождество, когда ты - королева. Ты восседаешь в центре праздничного стола и давишься каждым куском, потому что на тебя смотрят сотни глаз. В платье со шлейфом и тяжелыми нарукавниками не понесешься в стремительной гальярде и не попрыгаешь вместе с кавалером в вольте. Сидишь на своем месте и смотришь, как веселятся другие. Король танцует с Мэри Арундел. Мэри - очень изящная блондинка с томными серыми глазами. У нее сильный северный выговор, но миловидность извиняет этот порок. Разве сама я не боролась когда-то со своим собственным произношением? Король приударяет за моими юными фрейлинами, замечаю я. Иногда мне думается бессонными ночами - что, если я вскоре лишусь любви короля? Что, если я бесплодна? Прошло уже полгода с тех пор, как я вышла замуж за короля, а желанной беременности как не было, так и нет. Что со мной будет, если и я не подарю королю сына? Мне так и слышится скрип пера по бумаге - то посол императора строчит донесение своему господину: королева, на которую возлагалось столько надежд, ни на что не годится. Весь мир узнает о том, что я пустышка, фальшивая королева. Не видать мне коронации, если я не оправдаю надежд короля. Будь я самой строгой и набожной из королев - какой во мне прок, если я не могу понести? Грустное в этом году рождество. Праздник у всех, кроме королевы.