Последняя песня Феникса

Гринвич, 27 мая 1537 г. Сегодня он впервые шевельнулся в моем чреве - мой малыш, мой будущий сын! Словно что-то булькнуло внутри - один раз, и второй и третий. Этак вкрадчиво: матушка, ты слышишь, я здесь. Удивительное и странное ощущение. Я замерла с вышивкой в руке, прислушиваясь к тому, что творится внутри меня, рука с иглой застыла в воздухе. Мои дамы уставились на меня. - Мадам? - позвала леди Рочфорд. Бульк. И еще раз, настойчивее - бульк. - Все хорошо, мадам? - Он шевелится, - тихо, еще не до конца веря своим ощущениям, говорю я. - Простите? - Он, кажется, шевелится, - повторяю я. - Мой ребенок. Вокруг меня все приходит в движение. Дамы бросают работу, всплескивают руками, говорят все одновременно. Малыш шевелится, какая радость, надо сообщить королю, скорее сообщите королю. - Тише, тише, - стараюсь я успокоить этот гвалт - словно сороки по весне расшумелись. - Я сама сообщу королю. Несколько дней тому назад при дворе и по всему королевству было официально объявлено о том, что я жду ребенка. Хотя при дворе об этом давно уже знали все, до последнего кухонного мальчишки. Теперь вся Англия узнает - у нее скоро будет наследник, она не брошена на произвол судьбы. После Генриха будет править не женщина и не бастард, а законный сын короля. Этой осенью на свет появится принц. И во всех приходах будут молиться о том, чтобы королева Джейн благополучно разрешилась от бремени. Сегодня утром в соборе Святого Павла прошла торжественная служба в честь будущего наследника - весь Лондон молился за меня и моего ребенка. При дворе мы ограничились мессой в дворцовой часовне, где присутствовали только избранные - король настаивает на том, чтобы я избегала столпотворений, дабы не подхватить какую-нибудь заразу. Теперь даже милостыню неимущим раздают мой альмонарий и фрейлины, а я шествую поодаль. Я помню, как Анна, даже будучи в интересном положении, шла во главе процессии своих дам, раздавая вместе с ними милостыню, а стража в это время отгоняла от нее наиболее шелудивых. Но я не решилась попросить короля о том, чтобы разрешил мне поступать по ее примеру - все равно это не дало бы результата, слишком уж он дорожит будущим наследником. И когда я сообщила ему о том, что наш ребенок впервые шевельнулся у меня в чреве - он пришел в неистовую радость, подхватил меня, приподнял от пола и несколько раз покружил. Потом он ощупал мой выступающий живот - я уже переоделась в свободное платье, какие ношу у себя в спальне - пытаясь руками ощутить слабенькое движение или толчок, даже приложился к нему ухом. - Ах, он хитрец! Таится от своего отца. Мы оба рассмеялись. - Наверное, он утомился за день вместе со мной, - сказала я словно в оправдание крошечного хитреца, тихонько притаившегося у меня внутри. - Тебе нужно отдохнуть, Джейн, - ответил на это король. - Отдыхай чаще, милая. Не перетруждай себя. Может быть, пока стоит отменить твои уроки французского? - Нет, нет, ни в коем случае! - запротестовала я. - Для меня это вовсе не труд, а, скорее, удовольствие. - Ну, раз так, занимайся. Но помни - ты должна думать в первую очередь о ребенке. Да разве я забывала о нем? За все эти месяцы - ни на один час. Ни на один миг. Гринвич, июнь-июль 1537 г. При дворе давно уже ходили разговоры о том, что повстанцы с севера, паломники Святой Благодати, как они сами себя называли, не сдержали слова, данного королю. Они пообещали утихомирить народ, прекратить волнения и разойтись по домам, чтобы продолжить прежнюю мирную жизнь. Но по весне вдруг пришли вести, что север снова волнуется, что в Йорке и Линкольне вновь собираются мятежники и готовятся идти на Лондон. Впору было не поверить своим ушам. Как такое могло случиться? Разве предводители повстанцев Роберт Аск и Роберт Констебл не были на нынешнее рождество при дворе, разве своими собственными устами не принесли клятву повиноваться королю и замирить край? Разве не дороже всего мир в королевстве? - С севера пишут, что бунтовщики якобы заявляют, что не верят королевскому слову, - поведал мне мистер Кромвель. - Монастыри по-прежнему закрываются. Между нами говоря, удивляться их неверию не приходится, разве не так? Глупо было бы помыслить, что Его Величество восстановит аббатства - не для того их закрывали. И леди Марию лишали прав престолонаследия не для того, чтобы вернуть их ей. - Что же теперь будет? Восстание? Но вы же говорили, наше войско слишком мало… - Король не будет дожидаться восстания. Это уже решено. Только не восстание. Нет. Страна не переживет. Мой сын должен родиться в мирное время, в мирном королевстве. И при чем тут леди Мария? Мой сын станет наследником короны Англии. Он и только он. Между делами и заботами король не забывал и обо мне, и однажды он решил, что нужен еще один мой портрет - в ожидании ребенка, словно Дева Мария. В ту пору мастера Гольбейна не было при дворе - он отбыл на родину, в Германию, на побывку домой к жене и детям. Живописца ему на замену нашел мистер Кромвель. Говорят, не смотря на молодость, он талантлив, и не раз писал портреты придворных - тех же сэра Джона Рассела и лорда Рутленда, мужа моей фрейлины леди Элеоноры. Для начала он сделал несколько карандашных эскизов с меня, и мне понравилось - показалось, что он даже несколько приукрасил меня, что, впрочем, всегда охотно прощается живописцам. Кажется, в этом и заключается основная особенность их ремесла. Я тщательно выбрала наряд для позирования - платье солнечно-желтого узорчатого атласа, нижние рукава черного бархата, из прорезей которого виднеется тончайший батист белой рубашки, на шее двойная нитка моего любимого жемчуга. Сижу - позировать стоя тяжеловато - положив руки на гладь стола, беременности и не заметно вовсе. Как странно - запах красок мне приятен, и я охотно вдыхаю его - пахнет древесным маслом. - Вырез платья вышел не великоват? - спрашивает король, заглядывая живописцу через плечо. - В самый раз, Ваше Величество, - флегматично отвечает тот. Мне безумно хочется взглянуть на его работу, но я вынуждена терпеть. Через пару дней портрет готов: молодая матрона в желтом узорчатом платье на темном фоне, с пышной грудью и нежной молочно-белой шеей задумчиво смотрит куда-то вдаль, мечтая о чем-то, что ведомо только ей. Однажды золотистым июльским вечером тоска так гложет мое сердце, что я не могу сосредоточиться ни на новой красивой вышивке, которую начала на днях, ни на чтении французской книги. И я призываю к себе того, чья компания всегда для меня желанна. Королю известно о нашей дружбе, он даже поощряет ее, хотя и посмеивается порой, говоря, что, дескать, Кромвель не только его главный советник, но и главный советник королевы. - Нет причины для печали, Ваше Величество, - говорит мне он, улыбаясь уголками губ. - На днях с севера пришло сообщение, что отряд герцога Норфолка разогнал в Йорке мятежников, повесил всех главарей, а Роберт Аск схвачен и находится в тюрьме. Даст Бог, ваш сын родится в мирное время. - Его казнят? - мое сердце вдруг екнуло. Я вспомнила Роберта Аска - таким, каким видела у нас во дворце на рождественской мессе: скромный, с опущенными глазами и благочестиво сложенными руками. - Не приходится сомневаться. - Это ужасно, - упавшим голосом говорю я. - Он преступник, мадам. Думайте только об этом. А лучше не думайте вовсе, в вашем положении это не полезно. Что это вы читали? - Баллады, сэр Томас, - я вижу, он пытается отвлечь меня от мрачных дум. - Ага, французские. Прочтете для меня вслух? - Охотно. Я читаю, старательно трудясь над произношением. Он чуть заметно улыбается. О чем он думает? Я знаю, что по-французски он говорит не хуже короля - обучился еще в юности, когда мальчишкой лет шестнадцати или около того поступил во французскую армию наемником, чтобы сражаться в Италии за интересы французского короля. Мыслимо ли дело? Он выжил в битве при Гарильяно, в которой их войско было разбито. Он выжил, когда пал Уолси. Когда пали Болейны. И последние Плантагенеты, которые хотели уничтожить его. Он выжил, Господи! - Французский очень мелодичный язык, не находите? - спрашивает он. - Ваш голос словно создан для него. Король никогда не говорил мне таких слов, верите ли? - Ваша сестра Элизабет, - говорит он безо всякого перехода. - Они с моим Грегори нравятся друг другу. - Неужто? - сестра ничего мне не говорила о Грегори, и это немало удивило меня - это моя-то Лиззи, та еще болтушка, и вдруг смолчала о таком? Дивное дело! - Они несколько раз встречались, - кивает мистер Кромвель. - Вы не думали о том, чтобы подыскать вашей сестре партию? - А речь уже даже об этом? - Сын еще не говорил со мной напрямую. Но, думаю, дело может сладиться. Если, конечно, вы, мадам, не будете возражать. - Грегори славный молодой человек, - говорю я после некоторой заминки. - А Элизабет, безусловно, нужен муж. Знаете, она не обращалась ко мне с просьбой найти ей подходящую партию, а я не хотела неволить ее, выбирая кого-то по собственному усмотрению. С Лиз так уже поступили однажды. Я подумала - пусть на сей раз она выберет сама. Значит, молодой мастер Грегори? - Думаю, он будет рад. Как и ваша сестра. Поговорите с ней. У меня вырывается удивленный смех. - А ведь это означает, что мы с вами породнимся, сэр Томас. - Лучшего и желать нельзя, - тихо говорит он. А ведь мы когда-то желали. Он не может не помнить. Джейн Сеймур из Вулфхолла и просто Томас Кромвель из Патни, где, как говорят, приличных людей не сыщешь. Фрейлина леди Джейн и государственный секретарь мистер Кромвель. Джейн и Томас. А теперь остались лишь светлая грусть да легкое сожаление о невозвратном прошлом.