Последняя песня Феникса

Хэмптон-корт, 23 октября 1537 г. Господи, спаси и помилуй мою душу, ибо мне, похоже, не суждено больше подняться с одра болезни. Это родильная горячка, теперь даже я уверена в этом, как бы доктора и мой муж ни пытались меня переубедить. Я умираю, как многие женщины до меня. Как мать короля. Ему ли не знать, как бывает? - Доктор говорит, ты крепкая, ты борешься, - сказал он мне сегодня утром. - Даст Бог, все обойдется. Верил ли он словам доктора и тому, что говорил сам? Говорят, родильная горячка сжигает в считанные дни. А сколько прошло с тех пор, как я больна? Неделя? Больше? А что, если доктор прав, и все обойдется? Я молюсь Деве Марии, покровительнице матерей, беззвучно шевеля губами. Если я все-таки поднимусь, я дойду босая до Уолсингема и вознесу такую хвалу Божьей Матери, как доныне ни одна женщина. А что, если мне суждено сгореть в этом пламени, как фениксу в жертвенном костре? Не пророчество ли мой геральдический символ? О, если бы я знала, оставила бы павлина Сеймуров. Как же нелепы мои мысли, спохватываюсь я. Крестьянки выживают после родов, королевы умирают. На все только воля Божья. И, полагаясь на волю Его, я буду молиться и надеяться. Мои мысли скачут от надежды к обреченности. Я прислушиваюсь к себе - не стало ли хуже? Не холодеют ли мои руки и ноги? Но нет, я ощущаю лишь жар, головокружение и слабость. Я не могу подняться даже для того, чтобы сходить в уборную, и под меня, когда требуется, подкладывают тазик. Внезапно меня охватывает сонливое спокойствие и безразличие. Наверное, это от пилюли, что дал мне доктор Баттс. Сквозь полудрему я слышу, как переговариваются тихонько мои фрейлины. - Мистрис Бассет, королеве потребуется сменить рубашку, извольте приготовить. - Хорошо, леди Кромвель. - А вы, леди Рочфорд, следите за запасом горячей воды, чтобы королева могла помыться, когда проснется. - Хорошо, леди Кромвель. - И не давайте ей холодного эля, доктор говорит, что это может усилить лихорадку. - Леди Кромвель, духовник королевы, епископ Олдрич, просил передать, что будет готов явиться в любое время дня и ночи, когда королева его призовет. - Он истинный пастырь, но будем надеяться, что этого не потребуется. И потише, Мэри. Значит, я все же умираю. Как странно - это совсем не больно. И нет никаких видений. Говорят, грешники перед смертью видят языки адского пламени, а праведники - небесную синь. Я же не вижу ничего, кроме полога своей постели. Вдруг я слышу - мои дамы забегали, заметались. - Ваше Величество… - Ваше Величество… - Как королева? - слышу я голос моего супруга. - Она отдыхает. - Я должен видеть ее, - настаивает король. - Я не сплю, войдите, Генрих, - подаю я голос, и сама удивляюсь тому, какой он слабый, еле слышный. Волосы короля чуть влажные - наверное, был снаружи и попал под дождь. - Упражнялся в стрельбе из лука, - объясняет он, взъерошивая золотистую шевелюру. Готовится к открытию охотничьего сезона в Эшере, догадываюсь я. Может быть, не все так плохо, как мне кажется? И доктор не обманывал, говоря, что я борюсь с болезнью? И разве мне не полегчало сегодня, после того, как я немного поспала? Вчера мне, кажется, было хуже, даже тошнило. - Родная, - он присаживается на край моего ложа, - как ты? Отдохнула? Тебе полегче? Доктор сказал, настой, который тебе дают, пользует даже самую сильную горячку. - Похоже, так оно и есть, - соглашаюсь я с ним и пытаюсь улыбнуться. - Если я поправлюсь, прошу, хорошо наградите доктора. - Я озолочу его. Он станет самым почитаемым человеком. В глазах Генриха слезы - о, я знаю, какой он чувствительный. Внезапно я ощущаю приступ дурноты. - Что с тобой, Джейн? Ты так сильно побледнела! - пугается Генрих. - Нет, ничего, - напуганная не менее его, лепечу я. - Небольшое головокружение. Здесь немного душно. Пусть откроют окно. - Снаружи холодно. Не опасно ли это? Однако я настаиваю, и окно немного приоткрывают. Генрих касается губами моего лба. - Кажется, жар идет на убыль, - говорит он. - Думаю, так и есть, - соглашаюсь я. Он начинает говорить о будущей охоте, и по его многословию я чувствую - он напуган. Этот страх невольно передается мне. - Обнимите меня, Генрих, - прошу я. В его объятиях я вдруг ощущаю себя ребенком, прижавшимся к груди отца. Пусть смерть попробует вырвать меня из этих объятий. - Все хорошо, Джейн, - шепчет он. - Все будет хорошо. Когда он уходит, пообещав навестить перед сном, я вновь ощущаю себя один на один с притаившейся где-то поблизости смертью - под кроватью ли, в складках ли тяжелого затканного гвоздиками полога? Дурнота снова накатывает волнами. А еще до обеда я думала, что поправлюсь… - Лиззи! - зову я. Зову ли или беззвучно открываю рот? Сестра мгновенно появляется у моей кровати. Значит, я все-таки еще могу говорить. - Лиззи, пошли за лордом Кромвелем, - прошу я. - Пусть он придет. Мне нужно видеть его… Ты же знаешь, правда? Я умоляю, заклинаю. Пусть он придет, пока не поздно. Пусть придет и отгонит смерть от моего ложа. - Джейн, - голос Лиззи дрожжит, - ты не знала? Он сейчас в Лондоне по делам. - Пошли за ним в Лондон. Я подожду. Я переживу эту ночь, обещаю. - Я велю, милая, не волнуйся. Велю прямо сейчас. Я чувствую, как меня засасывает дремотная одурь, но, борясь с ней, прошу о последнем заветном желании: - Пусть мне принесут моего сына. Гринвич, август 1537 г. Моя сестра вышла замуж за Грегори Кромвеля, едва только минул траур по отцу. Король постарался, чтобы это вышла пышная свадьба, которую сыграли при дворе, а венчание прошло в дворцовой часовне - пусть все видят: сестра королевы выходит замуж за сына пэра Англии, первого королевского министра. За несколько дней до свадьбы из поместья прибыли матушка с Генри и младшая сестра Дороти с мужем, мистером Клементом Смитом. Мистер Кромвель, как и в прошлый раз, предоставил им для обустройства свои покои, сказав, что рад будет вновь побыть у себя в Остин-фрайарз, выспаться в домашней постели под турецким одеялом желтого атласа и поесть стряпню своего повара Терстона. - Однако боюсь, он откормит меня, как кабанчика на убой, и я не влезу в свой новый камзол, что заказал к свадьбе. Для Дори и матушки я заказала новые платья и чепцы, для Лиззи - свадебный наряд, и подарила ей к свадьбе золотое ожерелье, украшенное крупным жемчугом и подвеской с бриллиантом. Она так и ахнула: - Дженни! Это же украшение, достойное королевы! - Достойное моей любимой сестры, - я обняла ее. - Лишь бы ты была рада. - Я рада, Дженни, милая. Она быстро утерла глаза. - Ты любишь мастера Грегори? - Пожалуй, да, - с улыбкой кивнула она. - Мне кажется, я так давно его знаю. А может, и давно. Помнишь, он был с нами на том турнире? Как же не помнить. Конь короля поскользнулся в грязи, упал и придавил своего всадника. Все мы тогда перепугались - думали, королю пришел конец, а вместе с ним и нам. Грегори говорил с нами, похвалил за хладнокровие. А у меня поджилки тряслись. А теперь Сеймуры все-таки роднятся с Кромвелями, хотя и несколько иначе, нежели мне мечталось в девичестве. Воспоминания оставляют легкий привкус светлой печали. Все же теперь мы будем связаны кровными узами. Я стану крестной матерью детям Лиззи - внукам сэра Томаса. Даст Бог, мои крестники вырастут такими же бойкими, как Лиз, хорошо воспитанными, как Грегори и умными, как их дед. Объединившись, наше потомство будет продолжаться в веках. Как знать, будут ли через веков пять или шесть наши потомки вспоминать, что среди их пращуров были короли Англии? А может быть, они сами будут королями? Пути Господни неисповедимы… - Забудь обо всем, что я рассказывала тебе о супружеской постели, - говорила я Лиззи накануне свадьбы, напутствуя ее, как старшая сестра. - Между мною и королем не было любви, потому я и не знаю, что такое страсть к мужу. Хотя к этому можно привыкнуть, как, я уверена, привыкают многие жены. Но у тебя должно быть все по-другому. Если ты любишь Грегори, то познаешь радость на супружеском ложе. - Ну а ты, Джейн? - Я уважаю короля и подчиняюсь ему. Думаю, так и должна поступать хорошая жена. - И плотские радости?.. - Наверное, не для меня. Но мне не на что жаловаться. Король не слишком обременял меня супружескими обязанностями. Сказать по чести, я даже благодарна ему за это. Увидев удрученное выражение лица Лиззи, я рассмеялась: - Не печалься обо мне, сестра. Что в сравнении с плотскими радостями та, которая сейчас со мной? Я погладила свой выступающий живот. - Король хороший муж? - спросила Лиззи, невольно улыбнувшись вместе со мной. - Да. Он печется обо мне и добр ко мне. Ничего большего ожидать и не следует. Это хороший брак, Лиззи. - А поначалу ты боялась его, помнишь? - После того, что случилось с Анной… Кто бы не боялся? Но я не Анна. И ты знаешь, что я все сделала для того, чтобы ничем не напоминать о ней королю. Я была так напугана, что думала лишь о том, как угодить королю даже в малом. - Но теперь ты угодила ему в наибольшем. - Еще нет. Но скоро это случится. На свадьбе Лиз я была в свободном синем бархатном платье, ниспадающем глубокими складками. Сравнялось уже полгода, как я ношу под сердцем дитя, и мой живот хорошо заметен каждому. Скоро мне предстоит удалиться в Хэмптон-корт на уединение перед родами, и со мной будут только мои дамы, повитухи и доктора. Впрочем, король сказал, что прибудет ко мне перед родами, пусть это и не принято, но он очень волнуется о рождении ребенка. И как бы искусны ни были те две повитухи, которых пригласили принимать у меня роды, на них будут присутствовать еще и придворные доктора - не должно быть ни малейшего риска для моего здоровья и здоровья нашего сына, как сказал король. Боюсь ли я родов? Как всякая женщина. Но не у всякой будет такая помощь, как у меня. Доктор Баттс - замечательный ученый, и ему случалось принимать самые сложные роды. С ним также будут доктор Оуэн и доктор Ратленд. Мне дадут опиум, чтобы облегчить родовые муки. Обо мне будут не переставая заботиться. Значит, все будет хорошо и мне нечего бояться.