Последняя песня Феникса

Хэмптон-корт, сентябрь-октябрь 1537 г. Вот уже неделя минула с того дня, как я здесь, чтобы побыть в уединении перед родами. Стены моих покоев увешаны плотными гобеленами и не пропускают ни единого звука. Я почти отрезана от внешнего мира. Я сама, словно ребенок в чреве матери, и так же, как он, жду своего часа. Сколько это продлится? Еще недели две или три? Признаться, ожидание уже утомило меня. Как тяжко носить дитя столько времени! Теперь, когда срок подходит к концу, я едва могу передвигаться - мои ноги опухли, поясница ноет, а живот кажется таким огромным, что того и гляди, перевесит и я упаду лицом вниз. К счастью, много ходить мне не приходится, поскольку вся моя жизнь протекает в моих покоях. Челядь, в том числе и мои фрейлины, кушает в общей обеденной зале, а мне все приносят сюда. После обеда я ложусь отдохнуть, а перед ужином в основном читаю. Своим дамам я предоставила свободу выбора в занятиях, и они кто, по моему примеру, проводит время с книгой, а кто трудится над рукодельем. Юная Анна Бассет выделяется среди них своим изысканным французским нарядом. Уверена, не одна молодая кокетка завидует ей, да и дамы постарше были бы рады избавиться от старомодных гейблов и тяжелых нарукавников. Однако мистрис Бассет разрешено щеголять лишь до тех пор, пока ей не пришлют из дому новые платья, соответствующие требованиям. Правда, английский чепец для нее нашелся, уступив место миниатюрному арселе. Но надо признать, арселе ей шел куда больше. Я вспоминаю свое девичество и развеселый двор Анны Болейн. На рождество я была наряжена в голубое платье из дамаста, сшитое по самым последним модным эскизам, а рукава я отделала атласной тканью цвета крыла зимородка, в которую была завернута книга со схемами вышивок, подаренная мне мистером Кромвелем. Она до сих пор при мне, и сколько уже вышивок позаимствовано оттуда! Моя последняя задумка - воспользоваться приглянувшимся мне там красивым шрифтом и вышить несколько платков с инициалами моего дорогого друга, будет ему мой подарок на рождество. Мы прощались недолго. Он напутствовал меня беречь себя, пожелал легкого разрешения от бремени и пообещал приехать ко мне вместе с королем, как только родится дитя. - Кажется, даже рождения собственных детей я не ожидал с таким нетерпением, - улыбнулся он. - Скоро вам предстоит ожидать внуков. - Я подумаю о них после того, как родится принц. Я ежедневно молюсь за вас, мой друг. Что-то недосказанное все еще пролегало между нами, одолевая смущением, робостью, оставаясь чем-то сокровенным. Словно мы до сих пор просто Томас и Джейн. - Я говорил с доктором Баттсом. Он толковый лекарь, и пообещал сделать все, что только возможно, для благополучного разрешения. Доверьтесь ему. - А что мне еще остается? - я пожала плечами. Сэр Томас наклонился ко мне поближе и тихо спросил: - Вы боитесь? - Как каждая женщина, которой это предстоит впервые. - Не бойтесь. Я взял слово с доктора Баттса, что он спасет вашу жизнь в любом случае. Я хорошо заплатил ему. - Мою жизнь? - Это самое ценное, - он мягко взял меня за руки и слегка пожал их. - Самое ценное для нас всех. Для меня, Джейн. Он впервые назвал меня по имени с тех пор, как я стала королевой. - Дорогой Томас, - мой голос дрогнул. - Пишите мне. Не оставляйте меня… - Никогда. Вы же знаете. И теперь я, оставшись наедине, перечитываю его послание, доставленное пару дней тому назад. Он пишет о том, как идут дела при дворе. Как планируется заказать торжественный молебен во здравие королевы и принца в соборе Св.Павла. Как король выбирает имя для будущего наследника - он все еще не решил, как его назвать - Генрихом или Эдуардом. С одной стороны, по линии его деда с материнской стороны короли носили имя Эдуард, но Генрих - это династическое имя Тюдоров. В заключение письма он желает мне доброго здравия. Но между строк я читаю: ваша жизнь - самое ценное для меня. Если верить доктору, назвавшему примерный срок моих родов, до них осталось не более двух недель, если не меньше. И как же медленно тянется это время! Мои дамы скучают, и всех разговоров у них теперь - о родах и связанных с ними приметах и суевериях. Разумеется, о случаях смерти женщин в родах они при мне не упоминают, но когда думают, что я не слышу - только об этом и трещат. - Уймитесь, вороны! - я слышу, как бранится вполголоса леди Рочфорд, урезонивая болтушек. - А то еще бывает, дитя лежит поперек, - не обращает на нее внимания кто-то из молоденьких фрейлин. - Моя тетя так и не смогла разродиться. - А моя матушка… - Я кому сказала! - повышает голос леди Рочфорд. - Не хватало только, чтобы это услышала королева. - Королева спит. Пусть Мэри расскажет. Леди Рочфорд сдается. От скуки моим дамам занятны и страшилки. К счастью, я не слышу, о чем там рассказывает Мэри - видно, ей велели говорить потише. Но я уверена в том, что мне не хотелось бы выслушивать рассказы о смерти рожениц. У меня все будет хорошо. У нас в роду женщины крепкие. Он спасет вашу жизнь в любом случае - слова сэра Томаса до сих пор звучат в моих ушах. У моих предшественниц не было той помощи, что будет у меня, и они все равно справились. Даже будучи старше, чем я теперь. И разве я не из плодовитой семьи? Дрема обволакивает меня, словно мягким коконом. Хорошо бы проспать все время до родов. До чего же томительно это ожидание. Больше нет уроков французского, а я в основном только ем да сплю. То-то моим дамам привольно болтать о чем вздумается. - Пояс Святой Маргариты - все это старомодная блажь. Это для папистов, - долетают до меня обрывки их пересудов. - А говорят, он помогает. - Помогает Бог, моя дорогая. Стыдись, ты же евангельской веры. - Главное, чтобы повитуха была толковая. - Вот уж что верно, то верно. Моей невестке в последний раз попалась старая полуслепая карга, так едва не задушила ребенка. И тут же под оханье и аханье начались рассказы о нерадивых повитухах. Ох, если бы хоть одной из этих болтушек предстояло вскоре родить - этих баек не было бы и в помине. Впрочем, припоминаю я, во времена моей бытности фрейлиной у Анны Болейн, когда она в последний раз ждала ребенка, дамы вовсю болтали о том же, и, признаться, то, что они рассказывали о родах, повитухах и родильной горячке, напугало меня. У каждой имелась родственница или знакомая, умершая в родах или после них. У каждой в запасе была история, леденящая кровь. Притом, что одна из фрейлин, леди Вустер, сама была беременна. Однако у нее уже было несколько детей, а сама она осталась жива, и теперь ее было не запугать. Говорят, у нее родилась дочь, которую окрестили Анной. Случайно или в память о моей предшественнице? Ведь королева и леди Вустер были подругами. Моя невестка, жена брата Эдварда, тоже на сносях и вот-вот должна родить. Поэтому ее нет среди моих дам. Что ж, когда она сможет вернуться ко двору, нам будет, что обсудить. Как замечательно, что наши с Эдвардом дети будут сверстниками. Если у Неда появится мальчик, он войдет в свиту моего сына. Они будут вместе играть и учиться. Они станут друзьями и любящими кузенами. А если это будет девочка? Тогда она станет фрейлиной моей дочери, если у меня когда-то родится дочь. Мои мысли текут сквозь дремоту медленно, неторопливо. Король говорил, что уверен - в нашем браке будут сыновья, ведь он законный и честный, а я - дама, преисполненная множества добродетелей. Может быть, у нас будет много детей, как у моих родителей. Я тут же усмехаюсь собственным мыслям: дай-то Бог мне родить первенца, а я уже думаю о многочисленном потомстве. - Я буду очень любить брата, - сказала мне леди Мария, когда мы прощались перед моим отбытием в Хэмптон-корт. - Да поможет вам Бог. Леди Мария удивительная. Я считала, что она никогда не признает маленькую Елизавету своей сестрой и будет питать к ней неприязнь по понятным причинам. Однако же вышло все наоборот - именно Мария настояла на том, чтобы Елизавету принимали в семье так же, как и ее. Дети не отвечают за грехи родителей, сказала она. Елизавета такая же дочь короля. Ей нынче сравнялось четыре года. Я видела девочку на рождество - ничего общего с «маленьким поросеночком», как отзывалась о ней старшая сестра. С виду - вылитая Болейн, только кожа ее не смуглая, как у матери, а молочно-белая, а вот волосы, медно-рыжие и слегка вьющиеся, достались от отца. Нет, врет молва, что Анна нагуляла ее. Ни один из тех мужчин, которые были казнены вместе с ней, не имел такой огненной шевелюры. Елизавета - дочь своего отца короля. Признаться ли? Отчасти я чувствую свою вину в том, что малютка так рано осталась без матери, и мне хотелось бы как-то восполнить это, став для нее любящей мачехой. Когда родится сын, я намерена поговорить с королем о том, чтобы приблизить Елизавету ко двору и выделить ей хороших учителей, ведь она такая смышленая девочка, я сразу заметила это. И такая воспитанная. Ее манера держаться восхитила не только меня. Король даже взял ее на руки и нежно поцеловал в лоб. Я надеюсь, рождение принца примирит всех, и мы вскоре станем единой семьей. Король однажды шутливо сказал, что посол Шапуи окрестил меня «миротворицей». И это верно - я хочу мира в семье и в королевстве. Мой сын должен расти и однажды взойти на трон в мирном государстве. Я просыпаюсь еще затемно вся мокрая, словно в мою постель вылили ведро воды. - Лиззи! Мэри! - зову я. Они тотчас прибегают со свечами в руках. - Кажется, началось, - говорю я. - У меня отошли воды. Мэри Норрис испуганно охает и едва не роняет свечу. Лиз быстро оценивает ситуацию. - Я велю сейчас же послать за повитухой, а пока мы с Мэри приготовим тебе новую постель. Мэри, живо! Боли еще нет, но я знаю - она придет и продлится несколько часов, пока не родится мое дитя. Смогу ли я выдержать? Мне становится страшно. - Лиз, - я хватаю сестру за руку, - ты будешь рядом? - Конечно, Джейн, как ты хочешь. - Пожалуйста. - Ты боишься? - О, Лиззи… это будет так долго… и больно… - Все мы появились на свет именно так. Тебе помогут, Джейн. Все будет хорошо. Она ловко помогает мне переодеться в чистую рубашку, они с Мэри перестилают постель и укладывают меня. Все будет хорошо, повторяю я про себя, словно заклинание. Все будет хорошо.