Как Германия полезную книгу читал

— Дойцу-у… я такой неловкий, — всхлипывал Италия больше не от боли, а от обиды, пытаясь выбраться из-под тюка одежды. — Ты же поэтому меня нисколько совсем не любишь? — уточнил он, не давая Германии возможности обдумывать все случившееся. — Потому что я все делаю не так? Вееееее…. — не выдержал Италия, и Германия поспешно опустился на колени, одним движением выуживая его из-под заваленного стула и рассыпавшейся одежды. Для него Италия был легким, как перышко — штанга, которую он регулярно поднимал в тренажерном зале, весила, как минимум, вдвое больше. — Ich kann nicht ohne dich leben, geliebter kleiner Narr*, — горячо выдохнул Германия, не решаясь сказать это на другом языке. Он легко приподнял Италию и крепко прижал его к себе. — Wenn du wüsstest… Италия привычно уткнулся к нему в плечо и потерся носом об ткань рубашки. Пользуясь тем, что Италия никак не может увидеть его лицо, Германия посмотрел на него с откровенной нежностью. — Дойцу… — почти прошептал Италия, обнимая его обеими руками. — Дойцу… — Мне кажется, это я все делаю не так, — признался Германия со вздохом. — И сколько раз я велел тебе не сваливать все на стул? — Мно-ого… — Италия тяжело вздохнул. — Я… я иногда думаю, как только ты терпишь меня вообще? Так много хлопот, а толку, я знаю, от меня совсем никакого… Я бы очень хотел, чтоб было по-другому… Я только не знаю, как, Дойцу, я совсем не знаю… — Кем бы я был, если бы заставил тебя меняться? — горестно возразил Германия, неохотно выпуская его из своих объятий. — Я уже, в общем, такой и есть. Вечно чего-то от тебя требую, постоянно ору, как ненормальный… — Но Дойцу, это же неправда! — живо возразил Италия, подбираясь ближе. — Ты все делаешь, чтобы я был счастлив! Мне бы другой ты, наверное, и не нужен был! Я просто тебя люблю! — Но я… — Германия осекся. Он опять не знал, как понимать последние слова своего Италии — вернее, в каком из двух самых основных смыслов? — И я тебя люблю, — неловко признался он, поднимаясь на ноги. — Так что выбрось из головы всю эту ерунду, — последний совет Германия давал, кажется, самому себе. На краткие минуты даже волшебная книга отступила на второй план — зачем ему какое-то волшебство, если вот он, Италия, рядом, живой и теплый? — Ладно, — Италия заулыбался и, потянувшись кверху, легко коснулся губами его щеки. — Ты такой добрый, Дойцу… и — ты, наверно, знаешь — очень красивый. Германия замер. — Н-не з-знаю, — краснея, объяснил он. — Италия! — А я тебе разве не говорил? — с простодушием чистой души удивился тот. — Ну, я тогда постараюсь чаще… ________________________________________________________ * Я не могу жить без тебя, любимый маленький дурачок. Если бы ты это знал… ________________________________________________________ Германия посматривал на «Инструкции по исполнению желаний» уже с откровенной злобой. Эта дурацкая книжонка все запутывала и запутывала его и без того смешанные чувства! На минуту Германии даже захотелось спалить ее где-нибудь, но глубоко внутри он прекрасно знал — книга не виновата. Ему захотелось получить деньги — ну, допустим, он просто пробовал возможности книги, не всерьез — и Япония позвонил ему с новостью о деньгах. Ему хотелось найти что-нибудь очень важное — и он обнаружил свой засушенный букет в книге любимых стихов Италии. Наконец, ему вздумалось узнать о своей искренней любви — и Италия с готовностью грохнулся к нему. И все-таки Германия не знал, чему можно верить — в конце концов, Япония всегда был педантичен, и скорее, сделал бы себе харакири, чем обманул кого-то хоть на десяток марок… Точно так же полка, которую Италия вешал собственноручно (под его руководством) держалась, что называется, на соплях, а Италия, носящийся, как заводной заяц из рекламы, нередко падал, врезаясь куда-то на полной скорости… Пожалуй, одни только цветы гелиотроп были настоящим и несомненным фактом, хотя, возможно, к книге не относящимся. Правда, Германия уже боялся предположить, нет ли в Италии какого-нибудь обычая хранить все подаренные цветы в книгах, но его собственный пятый том, с которым он тоже не расставался, поневоле наводил его на определенные мысли. Но если он был не прав?! Ведь если бы все было так легко и просто, как подсказывало ему сердце, тогда, в тот день Святого Валентина… Тогда Италия бы не оттолкнул его, или… Германия понял, что окончательно запутался, а прибивание полки на ее законное место (после которого Италия в благодарность повис у него на шее), точно не способствовало установлению ясности ума. Скорее, наоборот… Германия густо покраснел: порой, когда Италия оказывался слишком близко, ему казалось, что мир плавно плывет вокруг. Все это было просто… просто неосуществимо, и Германия каждый раз сурово одергивал себя. Что он за человек — никакой дисциплины, никакой выдержки! Что с того, что Италия постоянно жмется к нему, лезет обниматься и просит потереть ему спинку в душе? На это надо было реагировать спокойно… эээ, вернее, НЕ реагировать... Вздохнув и решив, что утро вечера мудренее, и к тому же, никакая магия не отменяет завтрашней тренировки, Германия еще раз пролистал книгу, зачем-то бегло пробежав глазами «Инструкцию № 29», объясняющую, как устранить то, что мешает его счастью, и неосознанно посмотрел на стенку, за которой это самое счастье укладывалось в кровать. В этот вечер Италия почему-то не изъявил желания забраться к нему в постель, и Германия вздохнул — он давно уже привык к сладко сопящему соседу, и когда тот уезжал (очень ненадолго) погостить к Южному Италии, Германия обычно не спал всю ночь. Отпускать Италию одного в какие-нибудь другие места он даже не рисковал — не хотелось потом убивать Францию или брата Пруссию за любвеобильность. Вздохнув еще раз, Германия устроился поудобнее, напряженно вслушиваясь в тишину дома, силясь услышать знакомые легкие шаги.

…

Германии снился слишком уж странный сон — он видел себя совсем маленьким, но почему-то непохожим на свои детские фотографии, лежащие в альбоме у брата Пруссии. Вернее сказать, маленькое, спокойное озерцо на солнечной полянке отражало его светлые волосы и ярко-голубые глаза, но на нем почему-то были черная треуголка и короткий черный плащ, каких он точно никогда не носил. И все-таки это был он, Германия — и одновременно не совсем он. — Священная Римская Империя! — окликнул его тоненький нежный голос. — Ты здесь? Я тебя искала… Можно побыть с тобой? Германия повернулся и увидел крохотную фигурку, одетую в длинное зеленое платьице с белым передником и беленькую косыночку. В руке у девочки была швабра, слишком большая для ее крохотного роста; из-под косынки смотрели знакомые ясные глаза. — Кто ты такая? — удивился Германия, с удивлением услышав собственный детский голос. — Ты разве меня не помнишь? — на глазах девочки показались слезы. — Ты же обещал, что никогда меня не забудешь… — Я… я и не забыл, — испытав смутное, но почему-то слишком привычное желание утешить девочку, выговорил Германия, подходя чуть ближе. — Поцелуй меня, — просто попросила маленькая незнакомка, вставая на цыпочки и доверчиво подставляя ему розовые губки. — Ч… чего? — Германия невольно попятился назад. Ему не хотелось целоваться с незнакомыми особами, но вместе с этим… — Венгрия сказала мне, что ты куда-то теперь уходишь… — в голосе малышки слышалось столько горя, что у Германии сжалось сердце. — Но ты же вернешься, правда, Священная Римская Империя? Ты же не бросишь меня? Веее… — девочка прижалась к нему, и Германии показалось, что мир вокруг содрогнулся и засверкала молния, хотя небо над полянкой оставалось все таким же светлым и чистым.