Милые вещи

Минутная стрелка настенных часов невыносимо медленно переползала от цифры к цифре. Ник смотрел на нее, не отрываясь, но она торчала как приклеенная. Однако стоило на мгновение отвлечься — и стрелка непостижимым образом оказывалась на несколько делений дальше. Но все равно двигалась медленно, слишком медленно. Медсестра, сидящая на посту, то и дело бросала на него подозрительные и испуганные взгляды. Ник ее не помнил, хотя персонал клиники за три своих продолжительных визита узнал очень хорошо. Наверное, новенькая. Боится его, думает, что сумасшедший наркоша накинется на нее, чтобы выбить денег на дозу. Эта мысль показалась Нику очень обидной. Да, у него есть проблемы, но в глазах общества он теперь чист, разве нет? Он как можно дружелюбнее улыбнулся медсестре. Обычно от его улыбки люди таяли. Но эта девушка поспешно отвела взгляд и с преувеличенной серьезностью уставилась в монитор компьютера. С этого ракурса она чем-то напоминала Глорию. И волосы у нее такого же цвета. Ник отчаянно скучал по Глории. С ней даже в этих стенах было весело. Он не видел Глорию и не говорил с ней уже месяц, с того момента, как родители забрали ее из клиники. Напоследок она нацарапала свой номер. Ник запомнил цифры, а листок порвал на мелкие клочки и выбросил. Ему не хотелось, чтобы хоть кто-то узнал, что они планируют поддерживать связь за стенами клиники. Особенно — чтобы это узнала мама. Она, конечно, будет рада, что он «завел друзей», но эта демонстративная радость, будто он малыш на новой детской площадке, его убивала. Мама вошла, когда на часах было ровно десять утра. Стремительно ворвалась в помещение, уверенная в себе, излучающая ореол спокойствия и незыблемости. На других это невольно производило впечатление, вот и девушка за стойкой задержала на ней взгляд. Мама улыбнулась, и Ник подумал, какая она все-таки красивая. Только раз он видел, как эта красота и уверенность отступили прочь: в его первый визит в клинику, когда мама пришла и рассказала, что отец погиб. Тогда она казалась потухшей, волосы были собраны в неаккуратный хвост, вокруг ненакрашенных глаз залегли морщинки. Ник сразу должен был сообразить, что что-то не так, но он витал мыслями слишком далеко и даже не обратил внимания на эти тревожные признаки — только когда мама произнесла роковые слова: погиб, не справился с управлением, врезался в дерево. Но прошло каких-то полтора года, и вот она снова цветет. Глупо было злиться на нее или на Трэвиса, но сегодня Ник был зол и мрачен. Впрочем, как всегда без дозы. На трезвую голову мир был невыносимым местом. Мама обняла его, обдав запахом духов, на секунду прижала к груди. — Как ты тут? Ник высвободился. — Прекрасно. Пошли. — Не хочешь ни с кем попрощаться? — Уже попрощался. Идем. Мама беспомощно и немного виновато улыбнулась медсестре, но Ник уже вышел на улицу. Он поискал взглядом мамину машину, но вместо нее заметил знакомый, но совершенно неожиданный в данной ситуации черный внедорожник. И человека, которого меньше всего ожидал увидеть. Трой, опиравшийся о капот, оттолкнулся от машины, сверкая белозубой улыбкой. За то время, что они не виделись, он основательно загорел под калифорнийским солнцем, смуглое лицо и обнаженные руки ярко контрастировали с белоснежной футболкой. Рядом с ним Ник, давно не покидавший стен клиники, имел в буквальном смысле бледный вид. Трой, не отличавшийся особой ласковостью, вдруг сгреб Ника в охапку, почти уткнувшись носом в его макушку из-за разницы в росте. Ник, хоть и удивленный, вытерпел эту внезапную ласку, даже похлопал друга по спине. Но тут же возмутился: — Тебя она зачем сюда притащила?! — Я сам вызвался. Соскучился, — сказал Трой уклончиво, так что не поймешь, смеется он или всерьез. Ник поискал глазами мать, но она все еще оставалась в клинике. Видимо, говорила с лечащим врачом. Интересно, что тот ей наговорит? Ник поскорее забрался в машину, сев на переднее сиденье, чтобы матери пришлось сесть сзади. Общество Троя сейчас было ему предпочтительнее, чем ее. — Я к тебе приходил, — сообщил Трой, занимая место за рулем. — Но мне не позволили тебя увидеть, сказали, пускают только членов семьи. — Представился бы сыном Трэвиса. Ник заметил, как Троя передернуло: Трэвиса он терпеть не мог, хотя общался с ним неизменно вежливо. Ник не мог понять, что именно в его почти-отчиме бесит Троя: характер, близость с Мэдисон или цвет кожи. — В следующий раз попрошу маму взять тебя с собой, — примирительно сказал Ник. — А будет следующий раз? Ник неопределенно пожал плечами, хотя на самом деле уже чувствовал зуд нетерпения в каждой клеточке тела. Мама постаралась найти лучшую клинику, и лечили там неплохо — но терапия помогала, пока Ник оставался в четырех стенах, практически арестантом, без связи с внешним миром. Его трезвость была вынужденной. На воле же, он прекрасно это знал, достать дозу не составит труда. Достаточно одного звонка. И еще бы немного денег... Ник даже подумал, не попросить ли у Троя, но тот, скорее всего, откажет. Но ведь не станет отказывать в малой просьбе? — Можно позвонить? — спросил Ник, кивая на лежащий у лобового стекла телефон. — Кому? — быстро спросил Трой. — Серьезно? Ты прямо как местные надсмотрщики. — Просто выполняю обещание, данное Мэдисон. — Поэтому она взяла тебя с собой? Чтобы шпионить? Трой не смутился. — Это для твоего же блага. Мэдисон за тебя беспокоится, и я тоже. — Трогательно, — пробормотал Ник. — Так кому ты собрался звонить? — проявил бдительность Трой. — Не ври, что Алисии. Ты скоро ее увидишь. — Хочу позвонить Келвину. — Кто это? — Мой лучший друг. — Я думал, я твой лучший друг! — возмутился Трой. — С тобой мы знакомы четыре года, а Келвина я знаю с детства. Трой подумал и отрицательно помотал головой: — Нет, извини, не могу рисковать. Он даже убрал телефон подальше, от чего Ник разозлился. — Она и тебя в свои игры втянула... — Это для твоего же блага, — повторил Трой. Помолчав, Ник добавил, ни на что, впрочем, не надеясь: — Если мы и правда друзья, ты позволишь мне сейчас уйти. — И куда ты пойдешь? — Есть места, в которых такой, как я, могу скрыться. Трой внимательно посмотрел на Ника, а потом щелкнул блокировкой дверей. — Вот поэтому ты и не мой лучший друг, — усмехнулся Ник. — Вот поэтому, — Трой выделил это слово, — именно я твой лучший друг. Это ради тебя же. И немного ради меня. Мэдисон от меня мокрого места не оставит, если я тебя отпущу. — Я все равно уйду, — объяснил Ник. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. — Почему? Трой выглядел заинтересованным, словно ему действительно важно было понять. — Почему ты снова и снова сбегаешь? Разве это, — Трой сделал неопределенный жест, — так хорошо? — Если ты не попробовал сам, ты не поймешь... — И не собираюсь пробовать. Мне и так хватает ярких красок. Я понятливый, просто объясни. Ник собрался с мыслями и попытался облечь в слова то, что чувствовал. — Мы живем под постоянным давлением, ты не замечал? С самого детства: ты должен быть хорошим учеником, хорошим сыном, хорошим спортсменом, учиться лучше, чтобы получить стипендию в колледже... Черт, тебе всего семь, а ты уже должен думать о колледже! Потом университет, работа, дети — все это заведенный круг, по которому мы движемся. Конечно, от чего-то можно отказаться, чем-то пренебречь, но все равно: мы должны, всегда и всем. И давление растет с каждым годом, оно настолько сильное, что, кажется, еще немного — и ты лопнешь, тебя расплющит, как под прессом. Ник перевел дух. — Под кайфом все не так. С тебя снимается ответственность. Ты никому ничего не должен, ты можешь быть кем захочешь — а еще лучше, можешь быть собой. Ты не член общества, который должен функционировать в закрытой системе, не заботливый сын, который не должен разочаровывать родителей — но разочаровывает раз за разом. Ты — это просто ты. Нет будущего, нет колледжа, нет стипендии — ты живешь здесь и сейчас. Трой внимательно выслушал, побарабанил пальцами по рулю и внезапно сказал: — Я тебя понимаю. — Правда? — Да. Я знаю, что такое давление извне, и знаю, как иногда хочется все послать к черту и быть собой. Но ты выбрал неверный метод. — Неужели? А ты знаешь верный? Трой усмехнулся. — Да, но и он тебе не подойдет. — Знаешь, — сказал Ник, — иногда ты бываешь пугающим. Трой ответил серьезно, без тени улыбки: — Знаю. Но тебе нечего бояться. Мама наконец вернулась и заняла место позади Ника. Он почувствовал легкое прикосновение к плечу, но не оглянулся. Больше всего его бесили такие минуты, сразу после возвращения из клиники, когда с ним обращались одновременно как с хрупким яйцом и опасным арестантом: берегли, смотрели с участием — но стерегли каждое его движение. После первой выписки Нику даже запрещали закрывать дверь в комнату, пока он не взбунтовался. И его неожиданно поддержала в этом сестра. — Ник не пленник, — возмутилась Алисия, когда Трэвис в очередной раз распахнул дверь в спальню Ника и снова убедительно-мягким голосом попросил того не запираться. — Понятие частной жизни вам неизвестно? — Это для блага твоего брата, — ответила мама, точно как Трой сейчас. В его словах слышался отголосок ее голоса и уверенность в собственной правоте. Алисия подлетела к двери и хлопнула ею так, что стена ощутимо дрогнула. Ник, сжавшись в своей комнате, слушал, как сестра отчитывает мать и отчима, словно провинившихся школьников, и — странное дело — никто ей так и не возразил. Ни до, ни после Ник не видел сестру в такой ярости. Он был тронут ее защитой. И потому ему было стыдно, когда двумя неделями позже он воспользовался отвоеванным ею правом на запертую дверь, чтобы снова сбежать. Сейчас Ник подумал, что безумно соскучился по Алисии. Она практически не приезжала в клинику, только в самый первый раз. А он не настаивал: перед сестрой, которая не осуждала, не кричала и не плакала, только смотрела понимающе и разочарованно, ему было особенно стыдно. Но именно ради нее он был рад вернуться домой. Словно прочитав его мысли, мама сказала: — Алисия тебя ждет, она скучала. Ник издал звук, который при желании можно было трактовать любым образом, но ничего не сказал. До дома они доехали в тишине.

***

Дни после возвращения были однообразны и тягучи. Ник почти все время проводил в своей комнате, изучая до оскомины надоевшую обстановку: стены под дерево, юношеская, даже подростковая мебель, плакаты Garbage, дешевые постеры, купленные на ярмарке ремесел, потому что «крутые». Сейчас эта комната, когда-то родная и знакомая до мелочей, казалась чужой, будто Ника занесло в спальню прыщавого старшеклассника, и хозяин вот-вот вернется. Он перерос и эти плакаты, и эту музыку, и покоящийся на книжной полке «Бойцовский клуб», этот обязательный спутник «не такого, как все» подростка. Хуже всего было то, что в этой комнате совершенно нечем было заняться. Изредка Ник слушал музыку. Лениво перелистывал книги или журналы: первые были сухими и мертвыми, вторые глупыми и забитыми никчемной информацией. Как обычно после реабилитации накатывалось безразличное состояние, когда совершенно не знаешь, куда себя деть. Поначалу Ник пытался помогать по дому, но скоро понял, что из-за своей рассеянности только усиливает хаос. Вымытую им посуду мама тайком перемывали заново, а спустя пару часов после того, как он убрался в гостиной, снизу снова послышался осторожный гул пылесоса. А еще Ник понимал, что вторгается и отчасти нарушает заведенный порядок. Мама старалась вписать его в домашний график, но ее попытки разбивались о безразличие Ника. Тот осознавал, что виноват, но сделать с собой ничего не мог. Он замкнулся, отгородившись от домочадцев и их привычного ритма жизни высоченной стеной. Пару недель после возвращения он почти не выходил из комнаты, спускался вниз только на ужин, и то лишь когда мама и Алисия настаивали. Без аппетита ковырялся в тарелке; после больничной бурды домашняя стряпня была подобна амброзии, но Ник все равно не мог проглотить ни кусочка. Несколько раз к ним за столом присоединялись Трой и Джейк. Увидев их в первый раз, Ник решил, что мама пригласила братьев ради него — социализация и все такое. И заодно дополнительная пара надсмотрщиков на случай, если блудный сын решит снова удрать. Но Трой, которому Ник предъявил претензии в тот же вечер, отозвав в свою комнату, только рассмеялся: — Мы тут не из-за тебя! — Тогда зачем явились? — Не слишком-то ты вежлив со своим лучшим другом, — заметил Трой. Ник и сам понял, что перегнул палку. В конце концов, он оргрызается на Троя только из-за скуки и тихо, но нарастающего зуда в чистых и пустых венах. — Ну да, извини. Я просто на взводе. Думал, мама притащила вас, чтобы присматривать за мной... — Джейк вроде как встречается с Алисией, — сказал Трой, повергнув Ника в состояние глубокого шока. Тому потребовалось несколько секунд, чтобы осознать и принять услышанное. — Джейк — и Алисия? Когда это началось? — Не так давно. Может, месяц назад, — ответил Трой. Его эта тема не особенно занимала, он говорил рассеянно, одновременно осматриваясь в комнате Ника, чуть не обнюхивая ее. — Кажется, сто лет тут не был. Ты все еще фанатеешь от Garbage? Ник отмахнулся: старые плакаты его сейчас не интересовали. — Алисия и словом не обмолвилась, что у них с Джейком что-то есть. — Они типа в начале отношений. И держат все в секрете. — Зачем? Джейк — нормальный парень, и маме с Трэвисом он нравится. — И Алисия хорошая девчонка. Но несовершеннолетняя, понимаешь? — Джейк боится мамы? — А кто бы не боялся? Трой перестал кружить по комнате как акула и сел прямо на кровать, рядом с Ником. — Ты так и сидишь взаперти? Хочешь, попрошу Мэдисон тебя отпустить? Прокатимся на Голливудские холмы. — Почему именно туда? — удивился Ник. — Просто. Или в «Джошуа Три». — Соскучился по пустыне? — Есть немного. Они помолчали. — Неужели тебе тут не тесно? — спросил Трой негромко. — Взаперти. — Ты-то сам до двадцати жил на ранчо. — Ранчо было побольше, чем твоя комната. И у нас были лошади. И охота. — И кучка религиозных психов. — Они не были религиозными! Просто психами. Трой поднялся, окинул взглядом спальню перед тем, как выйти. — Как ты еще не сошел с ума... Это был чертовски хороший вопрос. Именно это с Ником и происходило: он сходил с ума от скуки, от серости будней, от того, что ему не было места в этой повседневности. И чем дальше, тем сильнее, до зубовного скрежета, ему хотелось вернуться в блаженное «нигде». Несколько раз он был близок к тому, чтобы позвонить Келвину. Это было так просто: набрать его номер, поговорить пару минут — и самое большее через полчаса в руках окажется доза, достаточная для того, чтобы улететь далеко-далеко. Останавливало два момента. Первый — отсутствие денег. О том, чтобы стащить их у матери или Трэвиса, речи не шло. Тогда ему не дадут выйти дальше порога. Второй момент, который не позволял снять трубку и послать наркоСОС, — невыносимый стыд. Ник сам не мог объяснить, почему совесть проснулась именно сейчас. Раньше ему удавалось вернуться к привычному сценарию без угрызений совести. Но сейчас его беспокоила сама мысль о том, чтобы похерить месяцы стараний: своих, врачей в клинике, родных. И Троя, который внезапно начал принимать в нем участие. В прошлые разы он появлялся, когда Ник уже возвращался из клиники, деликатно пытался его развлечь и так же быстро исчезал. По излишне вежливому поведению Троя у Ника создавалось впечатление, что тому выдали подробный инструктаж. «Десять правил поведения с молодым наркошей». Сейчас все изменилось. Трой больше не осторожничал, не пытался быть деликатным или делать вид, что Ник просто «уезжал отдохнуть», как сообщили любопытным соседям во время первой госпитализации. Ник подозревал, что причиной тому была сцена, разыгравшаяся в больнице несколькими месяцами ранее. С того дня, когда он ударил отца Троя и навсегда разругался с Джеремайей, отношение Троя к Нику изменилось, стало более свободным и дружелюбным. Отчасти это льстило. Отчасти — затрудняло общение и увеличивало чувство собственной вины. Плюс один человек, перед которым будет стыдно, когда Ник в очередной раз уйдет. А что он уйдет, он знал с того момента, как перешагнул порог клиники. Нужна лишь причина. И она появилась раньше, чем Ник предполагал.

***

Все родители время от времени спорят и выясняют отношения, это Ник понял еще с детства. Просто кто-то делает это, не скрываясь, а иногда даже демонстративно, как родители Тимми Сноу, устраивавшие на детской площадке подробный разбор жоп, на которые пялился мистер Сноу вместо того, чтобы присматривать за Тимми. А кто-то тщательно скрывается и шифруется даже от родных. Родители Ника, конечно, относились ко второй категории. Они ссорились редко, вполголоса, за тщательно запертыми дверями спальни. Ник делал вид, что не знает об этом. И полагал, что Алисия делает то же самое, хотя они никогда это не обсуждали. Трэвис отлично вписался в эту парадигму родительских отношений. Спокойный, как скала, пацифист, он принял эту игру в прятки. И Ник, как в детстве, делал вид, что не слышит тихую, не отличимую от разговора ссору, для разнообразия вынесенную в гостиную. — Тебе необязательно ехать, — увещевала мама, — Крис может приехать к нам. — Будет лучше, если я сам их навещу. Ник застыл на верху лестницы, размышляя, вернуться ему к себе или все же спуститься в кухню. Мама и Трэвис не ссорились, но отголоски бури в их голосах говорили, что свидетель им не нужен. — У нас есть еще одна комната, Крис сможет остаться на все выходные... — Мэдди, я уже обещал ему, что сам останусь у них. — Если ты боишься, что Крис помешает Нику, это не так. Они прекрасно ладят. Ник едва не чертыхнулся, хоть это было ожидаемо: это лишь вопрос времени, когда разговор вернется к нему. — Нет, я об этом не думал, — сказал Трэвис, но так фальшиво, что подтекст его слов они оба поняли одновременно: и Ник, и Мэдисон. — Ты боишься, что Ник — плохая компания для Криса, — тихо и уверенно произнесла она. «А разве это не так?» — подумал Ник. Внизу воцарилась такая тишина, что даже малейший шаг показался бы топотом. И Ник не решился вернуться в свою комнату, застыл, вцепившись в перила лестницы, умоляя: пусть это поскорее закончится, пусть он сможет вернуться к себе в комнату, и они все дружно сделают вид, что этого разговора не было. — Я не считаю Ника плохой компанией, — оправдываясь, сказал Трэвис, — просто у Криса трудный период, он так впечатлителен... — И ты думаешь, что мой сын немедленно толкнет ему наркоту. — Наш сын, Мэдди. — Сейчас ты ведешь себя так, словно он — только мой!.. Ник воспользовался тем, что они так увлечены скандалом, и улизнул к себе в комнату. Вот оно. Вот то, что он не мог облечь в слова, то, почему он раз за разом возвращался к волшебному миру трипа. Трэвис был прав, а мама его не слышала: Нику не было места здесь, в этих стенах, среди этих людей. Среди большинства людей, если быть честным. Среди обычных проблем вроде воскресных встреч с ребенком от первого брака, вроде учеников с их первыми влюбленностями и смешными и страшными одновременно разборками, вроде опасности глютена, о которой теперь постоянно говорила Алисия. Ему тут не место. Хорошо бы, и мама это поняла и наконец прекратила спасать того, кого спасать не нужно.

***

Для побега Ник выбрал день после отъезда Трэвиса. Не совсем честно, зато минус одна поисковая единица. Если Трэвис не вернется тут же, бросив родного сына. Ник надеялся, что так далеко альтруизм отчима не распространяется. Дождавшись, пока на первом этаже никого не останется, Ник пробрался в гостиную, к телефону. Нашел в лежащей рядом книжке номер. Трой снял трубку моментально, но удивился: — Почему звонишь? Что-то стряслось? — Нет, просто решил принять твое предложение. Ты прав, надо выбраться из дома. В трубке воцарилось недоверчивое молчание. Ник понял, что ему ничуть не поверили. Но Трой все же ответил: — Могу заехать сегодня. — Было бы здорово. — А твоя мама не против? — бдительно осведомился Трой. — Или домашний арест закончен? Ник покосился в сторону лестницы. — Думаю, если я пойду с тобой, проблем не будет. Тебе она доверяет. Трой хмыкнул скептически, но явно довольно. — Тогда договорились. — Договорились, — повторил Ник, хотя Трой уже отключился, и попытался отмахнуться от возникшего чувства вины. Как он и думал, мама ничего не имела против того, чтобы он вышел из дома вместе с Троем. Правда, пока Ник ходил за курткой, он слышал, как мама что-то негромко выговаривает внизу. — Инструктаж проведен? — спросил Ник, когда они сели в машину. По крайней мере, мама не стала сама их провожать и даже не выглянула из окна. — Не злись так, — ответил Трой. — Она о тебе беспокоится. Материнская забота — это неплохо, поверь мне. — Говоришь как брошенный ребенок. Трой посмотрел на него через зеркало заднего вида, выруливая с площадки перед домом. Нику стало неловко: он ведь на самом деле понятия не имел, какие у Троя были отношения с матерью. Он вообще практически ничего не знал о ней: ее звали Трейси, она была блондинкой (вот и объяснение его странной привязанности к матери Ника, Фрейд был бы рад), она умерла перед переездом семьи Отто в Лос-Анжелес. Эти факты всплывали в разговоре как-то сами собой, но ни Трой, ни его отец или брат никогда не откровенничали на эту тему. И Ник впервые задумался, случайно ли. — Извини, — сказал Ник, когда пауза затянулась. — Если я попал в больное место... — Точно, прямо в яблочко, — но Трой улыбнулся, показывая, что не обижается. — Так что не особо жалуйся, тебе повезло больше, чем другим. — Ну да, — пробормотал Ник. На этот раз Трой попал точнехонько в больное место, а именно — обострившееся чувство собственной вины. Которое только усилилось при мысли о том, что он хотел сделать. — Куда хочешь поехать? — спросил Трой. — Давай просто в парк. Тут недалеко, я покажу. Ник заметил, что нервно барабанит пальцами по коленям и заставил руки лежать спокойно. — Только заедем по дороге в супермаркет. — Хорошо. По мере того, как они приближались к магазину, нервозность Ника возрастала. Еще не поздно было отыграть: провести день в парке с лучшим другом (надо быть честным, Келвин давно покинул этот пост, зато отвоевал себе роль дилера), вернуться домой и попытаться жить той же жизнью, что и все, пока она не станет совершенно невыносимой. Но тут Трой упомянул в разговоре Трэвиса, и сомнения Ника разрешились. Более того, он наконец нашел верную причину, чтобы исчезнуть — Крис. Незачем младшему сводному братишке смотреть, как он катится по наклонной. Зато Крис сможет отлично вписаться в повседневную жизнь Кларков, и они все превратятся в одну большую дружную семью. Принятое решение успокоило Ника. Он даже смог поддержать разговор. Они говорили о магазине (Джеремайя на старости лет решил заняться продажей оружия на пару с младшим сыном), о Джейке, карьера которого для молодого адвоката была довольно успешной, о Джейке и Алисии, отношения которых уже не были тайной, о ранчо, которое было и оставалось камнем преткновения между Отто и индейцами даже сейчас, когда лагерь выживальщиков (параноиков, подумал Ник) развалился и земля пустовала... — Он больше тебя не бьет? — спросил Ник неожиданно и для Троя, и для себя. — Нет, — ответил Трой, не обидевшись. — Отец вовсе не плохой, — добавил он, будто оправдываясь. — Вот только глядя на него, я начинаю понимать, что мне и правда повезло с родителями, — сказал Ник. — А я что говорил? Ты везунчик. Машина остановилась на парковке у магазина. Горячий воздух, ворвавшийся в салон, когда дверца открылась, показался Нику ветром свободы. — Возьмешь все, что нужно? — спросил Ник, стараясь, чтобы его голос звучал неподозрительно, обычно. — Я загляну в туалет. — Конечно. Ник проводил его взглядом, дождался, пока Трой скроется за стеклянными дверьми, и быстро зашагал к телефону. Набрал по памяти номер Глории. Запоздало спохватился: к телефону могли подойти ее родители. Что им говорить, Ник не представлял. Точно не правду: привет, я друг вашей дочери из клиники. Но ему повезло (и это он счел знаком судьбы и доказательством, что принял верное решение), в трубке раздалось знакомое и такое родное «Алло». — Это я, — быстро сказал Ник. — Можем встретиться? — Да, привет, — сказала Глория спокойным и дружелюбным тоном, который сразу дал Нику понять, что она не одна. — Давай сегодня в молле. — Заметано. Я буду там в три. — Окей. Встретимся у бутика «Шанель»? — Хорошо. Пока, Мата Хари. — Пока. Ник расслышал в последнем слове искорку теплоты, которую Глория не смогла скрыть. Положив трубку, он понял, что улыбается до ушей. Небольшого разговора хватило, чтобы все тревоги отступили. Глория дарила ему спокойствие. А главное, ей ничего не нужно было объяснять, перед ней не надо было оправдываться. У Ника появилось чувство, что он все это время был кем-то другим, но сейчас наконец снова становится собой. Живым. Оглянувшись — из магазина выходили люди, но Троя среди них не было, — Ник заспешил через парковку к автобусной остановке. «Прости», — мысленно сказал он, проходя мимо джипа Троя.

***

Моллом на их секретном языке назывался старый райончик на окраине. Хотя Лос-Анжелес непрерывно строился и разрастался, это место непостижимым образом оставалось вдали от внимания застройщиков. Немало домов здесь пустовало, темнея разбитыми окнами или, напротив, щерясь дощатыми оскалами. Трава на газонах буйно разрослась и кое-где пожелтела без присмотра хозяев. По мере углубления в этот район асфальт переставал радовать идеальной гладкостью, но местных жителей это не смущало: либо их машинам было уже ничего не страшно, либо люди — молодежь, в основном, — передвигались на велосипедах. И стоит заметить, вовсе не из любви к ЗОЖ или хипстерской моде. Если бы не солнце, триста дней в году поджаривающее этот район на калифорнийской сковороде, можно было бы решить, что тебя занесло куда-нибудь в Детройт. Но Ник прекрасно знал, что на этих улочках царит жизнь. Главное — знать, где и что искать. А найти тут можно было многое. Конечно, в первую очередь, — наркотики, любые и настолько много, насколько позволяют отнюдь не толстые кошельки местных обитателей и тех, кто тут не жил, но был постоянным гостем. А еще — ночлег для каждого. Даже если Город Ангелов будет к тебе беспощаден, если ни один захудалый мотель не сможет предложить тебе местечко по бюджету, тут ты гарантированно найдешь койку. Правда, не стоит жаловаться, если тебя ограбят. Местные ребята не злые, просто им вечно не хватает на дозу. Это было место, куда можно было прийти, чтобы предаться порокам без опаски быть осужденным. Достаточно уединенное, чтобы скрыться в его глубинах без риска быть найденным. Недостаточно криминальное и изобилующее убийствами, чтобы привлечь внимание копов. Без пяти три Ник уже топтался у старого магазинчика, в залапанной витрине которого еще виднелся старый рекламный плакат «Шанель». Прошло не больше пары минут — и Глория налетела на него сзади и закрыла глаза руками. Ник предугадал это движение еще до того, как теплые ладони легли ему на лицо, будто был чутким радаром, настроенным на ее частоту. Обернувшись и увидев ее, Ник в первый момент онемел. Глория улыбалась, понимая, что произвела впечатление, и было ясно, что именно на такую реакцию она и рассчитывала. — Какая ты... — вырвалось у Ника. — Домашняя. Он не мог подобрать лучшего слова. Привычный нейтральный наряд: майку и джинсы — она сменила на пышную плиссированную юбку и кофту с длинным рукавом и майкой под ней. Волосы, сияющие мягким золотом, были аккуратно причесаны и заложены за уши. Глория выглядела такой юной, хотя была младше всего лишь на год. И такой... чистой. И немного чужой. Ник подумал, что не рискнет прикоснуться к ней — но тут она сама обняла его за шею и крепко поцеловала. Когда ее язык скользнул глубоко в его рот, робость спала и все стало по-прежнему.

***

Когда первая радость прошла, они медленно пошли по улице, держась за руки. — Ты долго не звонил, — упрекнула Глория. — Я думала, ты позвонишь сразу, как выйдешь. — Не мог, родители за мной следили в четыре глаза. И даже подключили к этому моего друга. Что? — спросил Ник, заметив удивленный взгляд Глории. — Ты думала, у меня нет друзей? — Подозревала, что они есть. Но ты никогда о них не говоришь. — Может, я вас познакомлю, — пообещал Ник, понимая, что, скорее всего, это никогда не произойдет. Не стоит смешивать две жизни. — Кстати о друзьях. Джош сказал, мы можем остаться в его ночлежке. — В церкви? Что, нашего католика больше не мучает совесть? Глория, не отпуская его руку, обернулась и прошла немного спиной вперед. — Сказал, что с нами ему веселее. Что мы Брэд и Анджелина Молла. — Спасибо ему за эту высокую честь, — хмыкнул Ник. — А ты так думаешь? — Что я похож на Бреда Питта? Определенно. Я мог бы сыграть молодого Питта в байопике. Глория толкнула его кулачком. — Ты думаешь, что мы идеальная пара? Ник хотел ответить шуткой, но сказал серьезно: — Да, я так считаю. Ты лучшее, что со мной случалось. Подождал, пока Глория улыбнется, и добавил: — Не считая фильмов с Анджелиной. Глория наградила его еще одним чувствительным толчком. Впереди показались стены небольшой церквушки. Она была слишком маленькой, невзрачной и недостаточно старой, чтобы ею заинтересовалось какое-нибудь архитектурное сообщество. Зато идеально подходило для того, чтобы устроить свое маленькое тайное общество. Был особый кайф в том, чтобы накуриться или закинуться под бдительным взглядом нарисованных ангелов. — Жаль, я не смог достать денег, — посетовал Ник. — Хреновый из меня добытчик мамонта. — Не беспокойся, — Глория оттянула кармашек кофты, показывая Нику содержимое. — Я уже сходила на шопинг. — Ты полна сюрпризов! Глория рассмеялась: — Ты даже не подозреваешь, какие еще сюрпризы тебя ждут!

***

В заброшенной церкви ничего не изменилось: все те же немного облупившиеся стены, ангелы с бессмысленными выпуклыми глазами, неистребимый запах нищеты. Почему, собственно, подумал Ник, тут должно что-то меняться. Их ведь тут не было сколько? Месяца четыре? Пять? Казалось, что целую вечность. Джош устроился на деревянной скамье, спинка которой покосилась с одной стороны. Сопя и ловя упавший через окно косой солнечный луч, он сосредоточенно сворачивал косяк. При виде Ника и Глории он махнул рукой и снова склонился над своей добычей. Отросшие волосы упали ему на лоб грязными кудрями, Джош стряхнул их. Вещи в церквушке растащили почти полностью, отчего по небольшому помещению гуляло эхо, присущее более крупному дому божьему. Звуки шагов Ника отразились от стен, когда он подошел к Джош и обменялся с ним рукопожатием. — Еще кто-то тут есть? — спросил Ник, кивнув в строну подсобных помещений, ныне служивших спальней. — Вы у меня единственные постояльцы. Джош широко обвел рукой помещение и, наконец справившись с косяком, довольно задымил. От улыбки у него появились ямочки на щеках и подбородке, которые сразу сделали его симпатичнее. — Спасибо, — искренне сказал Ник. — Я твой должник. Джош отмахнулся: — Брось. Ты так часто тут бывал, что это, скорее, я у тебя в гостях. Он посмотрел, прищурившись, на Глорию, которая изучала сохранившееся на стене распятие. — Красотка она у тебя. И как наркоша вроде тебя мог такую заполучить? — Что поделаешь, любовь. — Любовь... Как думаешь, мог бы я к ней подкатить? Если бы тебя не было, конечно? Вопрос говорил о том, что Джош под кайфом больше, чем кажется: от наркоты, даже небольшого косячка, в нем просыпался мачо, жаждущий женской ласки. Одна из причин, по которым Ник старался не оставлять Джоша наедине с Глорией. — Нет, приятель. У тебя никаких шансов. Не обижайся. — Ага-ага... Джош всосал побольше наркотического дыма и наклонился поближе. — В комнате в конце коридора новый матрас, — заговорщически сказал он Нику. — Развлекайтесь, ребята. Ник постарался не показать, как его царапнул маслянистый тон Джош. Бездомным не до выбора. К тому же, тот сделал целое дело, удержав это укрытие за ними. Слишком велик был риск, вернувшись из клиники, обнаружить, что такое уютное убежище досталось другим «любителям измененного сознания». Поэтому Ник хлопнул Джош по плечу. — Спасибо еще раз, приятель. — «Спасиба» мало. Пива мне купи. Ник кивнул и оставил Джоша, щурившегося на него через наркотический дымок с мудростью каменного Будды. Глория улыбнулась ему — наконец-то мы одни! — и потащила его, ухватив за руку. Завела его в комнату, где Ник тут же притянул девушку к себе для поцелуя. Конечно, они целовались и до этого, но здесь и сейчас все было по-настоящему. Дверь церкви отрезала их от всего мира, и Ник хотел быть не где-нибудь, а именно здесь. Глория увернулась, смеясь. — Подожди, подожди! Ник, уже запустивший руки ей под одежду и ощутивший гладкость девичьей кожи, с трудом остановился. — Что такое? Ты не хочешь? — Хочу. Просто... сейчас... Смотри! Она задрала майку, обнажая худую аккуратную грудь без лифчика и небольшую марлевую повязку. —Я там уже все видел... Ого! Ник наклонился, чтобы лучше видеть. Глория убрала повязку, и стало видно примостившееся под ее правой грудью легкое черное перышко с зеленоватыми кончиками. Оно было таким реалистичным, что, казалось, дунешь — и взлетит. А на месте его держат только воспаленные красные края. — Нравится? — спросила Глория. — Сделала сегодня. — Очень нравится. Ник отвел голову назад, окинув взглядом картину в целом: стоячая, не поврежденная гравитацией девичья грудь с крошечными темными сосками, молочно-белая кожа и черная воздушная татуировка. — Очень нравится, — повторил он. — Иди сюда, и я покажу, насколько. Глория, засмеявшись, опустила майку во внезапном приступе стыдливости. Но Ник уже поймал ее за руку и привлек к себе. — Подожди, подожди... Давай сначала... Глория порылась в кармане и достала белый пакетик, а из него — два шприца. Протянула их Нику на раскрытой ладони. — Подарок. Считай, что сегодня Рождество. — Тогда тебе стоило купить «снежок». Ник бережно взял один из шприцов. Он действовал нарочито медленно, хотя ему хотелось как можно скорее сделать укол. Он уже представлял, как блаженство растечется по венам. Но уговаривал себя не спешить. Вряд ли кто-то со стороны понял торжественность момента, но для Ника все это: и их место, и вожделенный подарок, и то, что Глория подумала о нем — было невероятно романтично. — Подожди. Глория его остановила, когда он завозился, пытаясь пережать руку ремнем. Ник неохотно поднял голову. — Давай сделаем это друг другу. Ник слабо улыбнулся. Вены горели, требуя порцию наслаждения, но он уговаривал свое тело еще немного потерпеть. Он даже галантно предложил: — Я первый. Он сотни раз держал Глорию за руку, но сейчас этот процесс оказался особенно интимным. Вены девушки были тонкими, но четко различимыми под тонкой кожей, которая белела, будто молоко, не тронутая калифорнийским солнцем. Ник пережал рукой синюю веточку вены выше сгиба локтя и поцеловал, прежде чем вогнать иглу. Глория прикрыла глаза. По ее лицу блуждала улыбка, которая говорила, что девушка уже не в этом мире. Наркотик еще не подействовал, но организм Глории, зная, что его ожидает, погрузился в предвкушение эйфории. — Теперь я, — напомнил Ник, едва удерживаясь, чтобы не сделать себе укол поскорее, как придется. Глория кивнула и, двигаясь немного медлительно, сделала ему укол. Ник прикрыл глаза, совсем, как она недавно. Ощутил на своих губах губы Глории. Изголодавшийся по наркотику организм расслабился, получив привычную дозу, мозг, которому больше не нужно было ничего контролировать, не нужно думать или беспокоиться, с облегчением уступил место инстинктам. Ник наконец был в нужном месте, с нужным человеком. Глория оседлала его колени, одновременно потянув топик вверх. Комнату наполняла июльская жара, но ее груди, когда Ник накрыл их ладонями, оставались прохладными. И гладкими, как шелк. Наркотик стер ощущения, сейчас Ник не мог сказать, где заканчиваются его руки и начинается тело Глории. Особенно когда они оба оказались обнаженными, и девушка легла на него: грудью к груди, кожей к коже. В затуманенном сознании Ника они были как два фрагмента пазла, идеально совпавшие, прочно вошедшие друг в друга. Глория снова выпрямилась, рывком оседлала его, и Ник ощутил знакомую иллюзию полета, которую испытывал только с ней. Он подцепил повязку под ее грудью, бинт упал, обнажая перо. Оно трепетало от дыхания, словно было настоящим. Ник не отрывал от него взгляда до самого последнего момента, и потом, когда он закрыл глаза, отпечаток изогнутого перышка все еще оставался у него под веками.

***

Отчего-то Ник был уверен, что спит. Хотя во сне он проснулся в том же самом месте, все еще обнаженный, с подсохшей на бедрах спермой и расслабленностью в теле. Вторая половина постели была пуста. Ник выбрался из постели, натянул штаны и отправился на поиски Глории. С каждым шагом граница между явью и сном стиралась, и он больше не был уверен: все вокруг него — сновидение или реальность? Он не смог определиться и тогда, когда увидел рухнувшего на пол Джоша, раскинувшего руки и ноги словно для распятия, и примостившуюся над ним Глорию. Ее голова находилась точно над животом парня и ходила так, словно Глория что-то заглатывала. Не что-то — кишки Джоша. Когда она обернулась, остаток кишечника еще свисал из ее рта, словно сизое спагетти. Это, конечно, был сон. Или навязанные наркотиком глюки. Они, как по собственному опыту знал Ник, могут быть очень реалистичными, вплоть до звуков и запахов. Он, кажется, чувствовал смрад внутренностей Джоша (требухи) и железистый запах его крови, исходящий от медленно подбирающейся к нему Глории. В ее глазах — побелевших, будто присыпанных пылью? — не было ни тени человеческого, и Ник преисполнился уверенности, что она мертва, мертва и превратилась в чудовище, и если он даст ей подобраться слишком близко, она превратит его в кусок мяса... В руке сам собою оказался нож, и Ник, не раздумывая, вогнал его по самую рукоятку под грудь Глории, прямо в нарисованное перо. Лезвие вошло легко, лишь в последний момент уперлось во что-то твердое. И все это время Глория смотрела прямо в глаза. И в ее взгляде не было ни боли, ни страха — лишь вселенская пустота и немое обвинение. — Прости меня, — сказал Ник, сам не зная, почему, и проснулся.

***

Сначала ему показалось, что кошмар продолжается. Он все еще был в заброшенной церкви, на той же постели, что делил с Глорией. Лежал в той же позе и видел точно ту же трещину на потолке. Но в комнате стало темнее — близился вечер, — а обнаженное тело холодило взявшимся откуда-то сквозняком. Ник приподнялся, боясь не увидеть Глорию рядом, боясь, что кошмар продолжится, и он будет вынужден раз за разом втыкать нож в ее тело в тщетной попытке спастись. Но Глория была здесь, лежала рядом, укрытая одеялом до самого подбородка. Смотрела в потолок, не моргнула, даже когда Ник над ней склонился. Зрачки и радужка не шевельнулись, не отреагировали на движение — остались все такими же недвижимыми и потускневшими. Словно присыпанными пылью. Медленно, задаваясь все тем же вопросом: сон это или реальность? — Ник потянул одеяло вниз. Когда тело Глории, такое белое и холодное, каким оно никогда не было, обнажилось, Ник четко понял: это настоящее. Наркотик еще гулял в крови, но больше не мог укрыть его от реалистичного ужаса. Глория была мертва, окончательно и бесповоротно. Кровь, вытекшая из раны под грудью, запятнала белизну ее тела, испачкала простыни и даже тело Ника. Тот поначалу решил, что тоже ранен: кровь запеклась на правом боку, и ее было много, слишком много. Ник принялся лихорадочно тереть ее кулаком, но только сильнее втер в кожу, так что казалось, ему теперь ничем не отмыться. К запаху крови примешивался еще один, едва уловимый, но неприятный. До Ника вдруг дошло, что это пахнет Глория. Портится, пришло на ум неожиданное слово. И только после этого Ника болезненно, со слезами и сильнейшими спазмами, вывернуло желчью.