Следом за Огоньками

— Алиса, ты куда сейчас? — Пойду на сцену, риффы погоняю перед сном. — А можно я с тобой?       Алиса пожала плечами. — Иди, вход свободный, не запрещается.       Мы устроились на краю сцены, Алиса — с гитарой, я — просто так. Сидел и слушал, болтая ногами не в такт быстрым пентатоникам гитаристки.       Рыжая заиграла какую-то красивую незнакомую мелодию, а я расслабился, наслаждаясь обществом девушки, музыкой, прекрасным летним вечером. Как же хорошо одним прыжком вырваться из Питерской зимы и оказаться в лете!       Зима в Питере…       Зима в Питере — отдельная песня. Нет, там редко бывают сильные морозы, но влажность под сто процентов и бесконечный, пронизывающий до костей, ветер с залива делают своё дело лучше лютого холода. Одетые всегда в чёрное, прячущие свои лица в попытке хоть как-то уберечь лицо, прохожие, серая жижа из мокрого снега под ногами, и, над всем этим — небо. Низкое, как потолок прокуренной хрущевки, и такое же безнадежно серое. Небо, в котором неделями не увидишь ни просвета, ни синего пятнышка.       В памяти всплыло одно из самых ранних детских воспоминаний. Я же помню, небо должно быть синее — так его все рисуют. Но который день я смотрю вверх, когда выхожу на прогулку, и пытаюсь найти хоть какой-то просвет. Я ищу до тех пор, пока от холодного ветра не начинают слезиться глаза. Бесполезно. И тогда я решаю, что вот это, цвета грязной алюминиевой кастрюли, серое наверху, и есть небо. Оно такое всегда.       О том, что в мире есть солнце, я тогда просто забыл.       Неудачно задетая струна и глухие проклятия гитаристки вернули меня в «Совёнок». — И что ты обо всём этом скажешь? — Вечно на бэнде верхняя струна с пальца срывается… — Я не про то.       Алиса фыркнула. — Детские игры, — однако отложила гитару и посмотрела мне прямо в глаза. — А я хочу послушать, что ты скажешь?       Я вздохнул. Ведь не поверит же, ни одному слову не поверит, а прямых доказательств у меня нет. Что я ей покажу? Зимнюю одежду? Смешно. Мобилку или плеер? Лучше, но, наверное, рановато. Однако рассказать придётся, причём прямо сейчас, пока девушка заинтересована и готова слушать. Упущу момент, хмыкнет презрительно — «трепло» — и уйдёт, потом уже от такого клейма не отмоешься. — История получится долгая… — А я не тороплюсь. — Ты, наверное, не поверишь… — Ты говори, говори, а я уж сама решу — верить или нет.       Девушка опять взялась за гитару, ударила по струнам, выдав вступительный аккорд. — Ну, хорошо, сама напросилась.       И я рассказал всё, начиная с моей жизни в том, старом мире, до Совёнка. О странном автобусе и прыжке в лето. О том, что думал и чувствовал, обо всём. Про то, что было в лагере и что ещё будет. Про Ульку, Звезду и Огоньки. И, наконец, про Дорогу. Сначала было трудновато, но потом я втянулся, что ли? Вся история первой недели в лагере, событие за событием, ниточкой потянулись, вплетаясь в рассказ, образовывая ясный узор.       Кажется, Алиса тоже сопереживала. Внешне она старалась оставаться невозмутимой, но я видел, как она улыбается исподлобья в смешных моментах, сверкает глазами и выдаёт на гитаре чересчур резкую квинту, узнавая в рассказе себя или кого-то из девочек. — Вот такая история, — я замолк, молчала и Алиса. — А знаешь, ты меня почти убедил. С трудом верится, что ты бы сумел выдумать такое — для вранья слишком красиво получается.       Неужели, поверила? — Однако, как я понимаю, доказательств у тебя нет? Предъявить что-то можешь? — Кое-что найдётся в вещмешке, но прямо сейчас показать не могу — не хочу с Панамой связываться.       Алиса цокнула языком, встала, отключила гитару, предварительно убрав вольюм. Аккуратно поставила инструмент на стойку. — Панама, значит? Ну-ну. Ну вот когда будет, что показать, подходи, окей? — Ладно. — Бывай, песеэр!       Девушка махнула рукой, развернулась и, не оборачиваясь, пошла к своему домику.