Металл

Боль заполнила Субару. Она разрывает, съедает изнутри, уничтожает и без того чёрное сердце бессмертного. Тоже чувство гложет Кинзоки, сидящую под дверью в комнату беловолосого. Ноги сами привели её туда... <POV Кинзоки> Зачем я это сказала? Почему не рассказала правду?.. Я же никогда не смогу поверить в то, что он мог бы так поступить!.. <Автор> Девушка опустила голову на колени и горячие слёзы "украсили" её щёки. Не в силах находиться возле комнаты альбиноса, прародительница поднялась и, словно в забытие, поплелась по коридору, медленно, как призрак или оживший мертвец в фильме ужасов. Движения её какие-то кукольные, неживые, нереальные. Так тёмноволосая шла, опустив голову, роняя горькие слёзы на пол, пока не врезалась во второго Сакамаки. "Юная леди, – прозвучало у Цукинами над головой холодным и, до ужаса резким громом. – Вам стоило бы смотреть, куда идёте. И к тому же, в такой ситуации полагается извиняться сразу...". "Прости..." – хмыкнув, невесомо прошептала в ответ жертвенная невеста. "Скажи громче". В ответ тишина... "Сейчас же, скажи громче, чтобы я хорошо слышал твои извинения" – приказал пепельноволосый, хватая бессмертную за руку. Его терпение лопнуло. Но девушка не вырывается, даже не двигается, ей просто плевать, что сейчас происходит, она ничего вокруг не замечает. – Надоело... Я накажу тебя. – Делай, что хочешь... Больнее мне уже не будет. Они мгновенно очутились в комнате Рейджи. Малиновоглазый толкнул Кинзоки и та упала на пол, на живот. (Благо, что *эти* дни у девушки недавно кончились.) "Маленькая вертихвоста. Ты не можешь за себя постоять" – шёпот вампира никак не влияет на первородную. Она сейчас его почти не слышит. А из-за слёз, ещё и не видит ничего. Получается, остаётся только чувствовать всё, что происходит... Но ведь Рейджи не интересно играть с такой игрушкой. Она же сейчас не будет кричать, не будет вырываться, царапая и пытаясь ударить, ничего такого не произойдёт. Хотя, почему бы не попробовать? Именно эта мысль занозой вонзилась в холодный и расчётливый разум бессмертного. Второй Сакамаки опустился на пол, нависая над девушкой и не давая ей никакой, даже малейшей возможности выбраться. Его клыки прижались к бархатной коже на шее Цукинами и в одно мгновение проткнули её. Правда, особой боли тёмноволосая не почувствовала. Физическую боль заглушает душевная... В ушах зазвенело и Кинзоки зажмурилась. Ничего не хочется чувствовать, помнить, слышать, знать... Просто ничего не хочется. Только, разве что, пропасть из этого мира. Через пару минут Рейджи отстранился от первородной: "С тобой сегодня не интересно играть, маленькая вертихвостка...". Когда смысл сказанного добрался до истощённого и вымученного разума бессмертной, она медленно выбралась из-под тела юноши и, постоянно шатаясь, поднялась на ноги. Всё тело словно заполнил свинец. Ядовитый, тяжёлый, терзающий. Открыть глаза девушка не смогла, веки будто каменные, неподъёмные. Останавливать жертву Сакамаки не стал. Только лишь впился в её еле двигающееся тело своими холодными, как лёд, малиновыми глазами. Казалось, что прародительница чувствует этот взгляд кожей, от чего покрывается мурашками. Но ничего не сказав, она вышла из комнаты садиста, тихо закрыв за собою тяжёлую дубовую и пугающую, как и характер второго из братьев, дверь. Так и не разомкнув век, зеленоглазая прошла по коридору к лестнице и, вцепившись хрупкими тонкими пальцами в перила, шагнула на первую ступеньку. Почувствовав знакомую прохладную и слегка шершавую поверхность босой ступнёй, Кин стала спускаться, неуверенно ступая каждый раз. Но ни на секунду она не остановилась. Наконец, ощутив под ногами гладкий паркет, Цукинами стала в сознании прорисовывать всё, что сейчас могла бы видеть, если бы только хватило сил открыть искрящиеся заплаканные глаза и, пользуясь этой картинкой, направилась к двери на улицу. Оказавшись на свежем воздухе, бессмертная преодолела ещё одну лестницу, значительно уступающую предыдущей по размеру и побрела в сад. Брюнетка опустилась на мягкую траву и вдохнула аромат любимых белых роз. Сердце сжалось в груди, в него словно безжалостно вонзились тысячи шипов этих прекрасных цветов. От двух вампиров исходит точно такой же запах, всегда ласкающий душу той, чей разум сейчас словно в беспросветном тумане, из которого, кажется, невозможно выбраться никаким способом. А каждая попытка прародительницы столь жалкая, как и бабочка, трепыхающаяся в сетях паука. И сама девушка, словно птица, запертая в клетке. <POV Кинзоки> Ведь, если хорошо подумать, я никогда не ощущала настоящей свободы... И, наверное, никогда уже не узнаю этого прекрасного чувства, о котором пишут стихи и песни. Как только я попала в этот чёртов особняк, дверца клетки захлопнулась. Бесполезно... Всё, что я делаю бесполезно. Я пытаюсь жить. Просто жить. Но рано или поздно уже не проснусь, не открою глаза. Бессмертные способны друг друга убивать. Этого я должна бояться... Но не хочу. Хочу выполнять обещание, данное самой себе ещё в тот день, когда участвовала в гонке. Это ведь было недавно... Я пообещала себе, что буду жить каждый день, как последний, что буду жить, а не существовать. И я это сделаю. Да, пусть мне не скрыться от Сакамаки, но моя боль, мой помощник. Она помогает мне не сойти с ума. Без неё я бы стала такой же, как и многие бездушные бессмертные твари. Забавно, как быстро сменились мои мысли... <Автор> На смугловатом лице первородной появилась мимолётная усмешка. Ведь, даже находясь в клетке, можно жить, а не существовать. <POV Кинзоки> "Не все бессмертные – твари... Зря я не сказала этого Субару..." Я в клетке, но всё ещё могу улыбаться. "Это хорошо..."