Пряничный ДОМ

«Запомните, дети, урок жизни главный —

Тайное

Всегда становится

Явным».

Антон пулей вылетел из кабинета, на ходу доставая пачку с сигаретами. Ему было плевать, что своим уходом он привлек к себе внимание. Он не думал, как объяснит свой поступок преподавателю, и еще он всячески пытался убедить себя, что ему плевать, что сейчас чувствует Попов. «Пытался» — ключевое слово. Шастун убеждал себя, что Арсений — последний человек на Земле, о чувствах которого он будет думать, но это было абсолютным враньем. С первого дня их «знакомства» его интересовало, что Попов чувствует, смог ли Антон достаточно задеть его, ударить по больному, заставить мучиться и обдумывать его слова перед сном? Признавать факт небезразличия было крайне сложно. Потому, что он понимал — Попову все равно. Он лезет в перепалки с Антоном, потому что так коротает время, так может высвободить свои невысказанные эмоции и ещё много «так». Но эти причины никак не связаны с ним. По крайней мере, Антон так думал. За спиной послышался громкий хлопок двери и торопливые шаги. Шастун даже не думал останавливаться, сейчас он уж никак не был настроен на беседу с преподавателем и обсуждение его вспыльчивого характера. Но знакомый голос заставил остановиться и обернуться. — Стоять! Мы ещё не закончили, — Попов продолжал угрожающе надвигаться навстречу замершему парню. — Я с тобой ничего и не начинал. — Это вряд ли, — Арсений остановился на расстоянии вытянутой руки от Антона, но ближе не двинулся, опасаясь начала драки, — Мы вообще-то задание выполняли, если ты забыл. — Мы? — искренне изумился Шастун, — Это ты и твое эго? — Нет, ты и твоя вспыльчивость. А я так, случайно между вами оказался. — Отличный разговор, а главное — информативный, как всегда, — иронично кинул фразу Шастун, собираясь уходить. — О-о-о, теперь у нас есть фирменное «как всегда»! Будто знакомы сто лет и души друг в друге не чаем, — Арсений эмоционально всплеснул руками, практически выкрикнув последние слова. — А с тобой по-другому невозможно! Ведешь себя, как маленький, эмоции скрывать не научился до сих пор. Я тебя уже наизусть знаю! Антон понял это, когда отговаривал Макара записывать Попова в «киллеры». Тогда он говорил о брюнете так, будто знал его, как близкого друга. Он изучил его за эти два месяца — вплоть до мелких привычек, которые тот, наверное, сам за собой не замечал. Арсений сильно закусывает нижнюю губу, когда разговор идет о чем-то напряженном, и перестает её терзать только когда меняется тема. Он теребит нелепое украшение у себя на шее, когда впадет в пучину своих мыслей. Массивная побрякушка в виде рогатки всегда находилась в его аристократичных пальцах, особенно если Попов пытался что-то вспомнить или детально обдумать, будто эта вещица и была ключом к его воспоминаниям. Антон часто ловил себя на мысли, что наблюдает за парнем — рассматривает его черты, следит за плавными жестами, старается уловить голос в какофонии других. За эти «исследования» шатен всегда получал от Димы толчок локтем под ребра, мол «ты сейчас в нем дыру прожжешь». Сначала Антон пытался отрицать и малую вероятность того, что Попов ему хоть как-то интересен, но стоило парню замаячить в поле его зрения, Шастун цеплялся за его силуэт и пытался не потерять. «Своих врагов надо знать лучше, чем самого себя, и держать к себе ближе, чем лучших друзей», — так он себя оправдывал, когда понимал, что не моргает, смотря на его точеный профиль. Для него этот процесс казался привычным, он так втянулся, что не представлял день без своих подпольных наблюдений. Шастун видел Попова уже не как «бесящего кретина», а как отдельного персонажа своей жизни, наделенного определенной историей и характером. Они были похожи: два парня на «А», поэтому понимать Арсения с каждым днем было все легче, хоть он этого и не хотел. Я же тебя наизусть знаю. — Ты знаешь только то, что я позволяю увидеть, — ответил брюнет, опуская взгляд в пол. — То есть увидеть, что у тебя разбито сердце, ты всем позволяешь? Арсений резко вскинул голову и посмотрел в зеленые глаза. Он понимал, что иногда грустный взгляд выдавал его сложности прошлого, но этот мальчишка читал его, как открытую книгу. Попов знал, что это слабая попытка отрицания, но все же произнес: — Что за глупости? — Глупости? Да у тебя с доверием плохо, Попов. Боишься, что тебя кто-то снова обожжет, оставляя на твоей израненной душе ожоги третьей степени! Как ты это делаешь? Понимаешь меня лучше меня самого. — Ты молчишь о своих проблемах. Замыкаешься и изъедаешь себя изнутри, считаешь, что лучше ты будешь приносить боль себе сам, чем позволишь это делать кому-то другому. Но это же дебильная логика, Попов! Люди не только ранить умеют, а ещё и лечить, знаешь? Ты прав. Ты, черт возьми, прав! Это правда, которую Антон читал, просто смотря в его глаза. Шастун понимал, что Арсению остался всего шаг до принятия, поэтому спросил: — Ты когда рассказал Сереже о патронах? Поражение. Его вкус Попов чувствовал только когда находился рядом с этим несносным мальчишкой. Потому что он, как ребенок, говорил колкую, неприятную правду, неосознанно ударяя по больному. — А чем ты лучше? Ты ведь вообще никому не рассказал, — Антон упустил крохотную деталь в своих наблюдениях — Попов тоже был наблюдательным, — Отнекиваешься всегда от любой помощи. Отказываешься, как от чего-то постыдного, потому что думаешь, что люди хотят тебе поблажку сделать, а ты их получать не привык. Ты ненавидишь поблажки. Для тебя принять помощь — это признать поражение, увидеть воочию доказательство того, что ты не справился. Поэтому ты считаешь себя одиноким, хоть друзья за тебя в огонь и воду. Но тебе проще самому пойти на дно, чем подставлять близких под удар. Эдакий Робин Гуд-одиночка, — Арсений победно усмехнулся. — Выходит, что мы знаем о друг друге больше, чем кажется. — Выходит, что так. — Одно у нас общее — мы совсем не умеем разговаривать с людьми, а люди ещё не научились читать мысли. Антон грустно улыбнулся, покачивая головой. Несколько секунд они провели в тишине, обдумывая сказанное друг другу. Шастун медленно поднял взгляд на Арсения и уверенно произнес: — Только это не отменяет того факта, что для всех ты холодный, как лёд, а думаешь одними эмоциями. Ты — абсолютный диссонанс в моей жизни. — И говорит мне это человек, который может сгореть от одной искры, а его эмоциональный диапазон, как у зубочистки. Такие похожие противоположности. Они умели говорить без слов. Они могли бы вылечить друг друга от хронического одиночества. Но каждый из них убеждал себя в том, что не болен.

***

Сможешь? Сможешь доказать, что достойна? Убирайся вон из моей головы, я уже давно все доказала. Сможешь подвинуть щенков в сторону? Они мне не помеха, они — всего пыль под моими ногами. Лидер бывает только один лидер бывает только один лидер бывает… Они — твое сложнейшие задание. Они — альфы и будут стараться убить тебя, чтобы занять твое место. Исчезни из моей головы! Сможешь доказать, что достойна? — НЕТ! « — Рад, что ты тут, Ира. Давно не виделись. Только его «дружелюбный» тон мог казаться угрожающим. — Да, действительно, — любезно, но кратко. По-другому тут никак, — Что-то срочное? — Срочность всегда обратно пропорциональна важности. — Верно, прости. Что-то важное? — исправилась она. Ладони вспотели от нервного напряжения, Ира незаметно вытерла их о ткань брюк, сильнее сжимая холодные пальцы. — Да, важное... Как ты знаешь, через два с половиной месяца начнется сессия. — Конечно. — На этот раз ты на неё выходишь. — Что? Нет. Нетнетнет… только не это. Фраза, которую она уже не слышала довольно давно, легко вызвала неконтролируемый тремор в руках и сухость в горле. Ей хотелось верить, что это — дурной сон, и сейчас она проснется. Стоит лишь ущипнуть. Ира действительно чуть сжала чувствительную кожу ладони, но чуда не произошло. Реальность затягивала её хуже ночного кошмара. Реальность, в которой нет спасительного утра. В ней — только ты, беспомощный и подавленный. — Ирин, ответь себе честно, у тебя есть конкуренты? Он знал. Он все знал об этой шайке. И который раз эти люди становились ей поперек горла. Как бы она хотела смело вскинуть голову и уверенно ответить ему «нет». Но тут твоей игре не поверят. — Да. — Они сильные? — Да. — Сильнее тебя? — Ни в коем случае, — слишком самоуверенно. Но какое сейчас это имеет значение? — Вот это я и хочу проверить. Сможешь доказать, что достойна своего положения? — Смогу. — Сможешь отодвинуть этих щенков в сторону? — Да. — Они — твое сложнейшее задание. Они — альфы и будут стараться убить тебя, чтобы занять твое место. Поэтому ты выходишь на сессию. Докажи мне, что ты сильнее». — НЕТ! Слезы лились нескончаемым потоком, не давая возможности вдохнуть, дрожь в груди тяжелыми волнами распространялась по всему телу, и девушке казалось, будто у неё жар. Она до последнего не давала себе слабины, но сейчас сдалась. Идя по школьным проходам, опираясь на стены, Ирина Кузнецова медленно продвигалась по коридору персонального ада. Колени дрожали до такой степени, что и без того неустойчивая обувь не удержала её на ногах. Девушка осела на холодный пол, пряча лицо в ладони. Истерика подкрадывалась все ближе. Вереница горячих слезинок накрывала пеленой её карие глаза, делая цвет радужки более дымным. Ира размазывала соленые капли по щекам, не жалея туши, которая черными тонкими ниточками отпечатывалась под глазами. Мокрые ресницы казались ещё длиннее, взгляд ярче, щеки румянее. Только идиот сказал бы, что девушки бывают красивыми, когда плачут, но она правда сейчас выглядела красивой. Потому что была настоящей. Потому что слезы — это не слабость, а признак того, что у человека есть душа. Сердце девушки похоже на мамину любимую фарфоровую вазу, которую малышка разбила по неосторожности в детстве. Собранная по осколкам, утратившая былую красоту и нетронутость. Ира обняла себя руками за плечи и сильно сжала. У неё есть всего один человек, на которого можно положиться — она сама. И когда ей так нужна рука помощи, она вынуждена подать её себе сама. Все хорошо, девочка, ты справишься. Ты — умная, выкрутишься. Ира понемногу возвращалась в реальность. Она убрала прилипшие мокрые прядки волос, заправляя их за уши; кончиками пальцев вытерла остатки туши. О её внезапной истерике говорили только сухие дорожки слез на щеках и паутинки капилляров около шоколадной радужки. Тремора больше не было, дыхание — спокойное, разум — трезв. Все хотели, чтобы ты сдохла, но ты всегда выживала. И в этот раз выживешь. У Иры была редчайшая особенность характера — непоколебимая сила духа. Она не знала слова «невозможно». Поэтому всегда была лучшей. Ира умудрялась вставать и идти, когда у других не было даже сил подняться с земли. И сейчас она делала то же самое. Она уверенно лавировала между коридорами с гордо поднятой головой, ускоряя шаг, как вдруг резко притормозила, услышав голоса за поворотом. — Наши характеры, как противоположные стихии, когда сталкиваются — становятся разрушительными, — она узнала этот хриплый надменный голос. Графский тон ни с чьим не перепутаешь, — Но нам придется работать вместе, если не хотим проблем от Огурева. — Не могу не согласиться, но я не смогу игнорировать то, что ты меня бесишь. Значит, эти двое до сих пор грызутся. Её план работал, как швейцарские часы. — Придется потерпеть, если хочешь закончить этот предмет. Антон шумно дышал, будто вот-вот взорвется, но безвыходность заставила его выплюнуть недовольное «ладно». Ира слушала разговор двух своих главных конкурентов и до конца так и не понимала, что делать с их отношением друг к другу, ведь её план состоял в том, чтобы сблизиться с Антоном и вместе с ним травить Попова, сливая одного сильного противника. Но Шастун оказался для нее головоломкой, и хотя вписаться в его круг общения для неё оказалось плевым делом, но она так и не подступилась ближе. Парень старательно избегал задушевных разговоров с кем-либо, кроме своих друзей. И девушка в этот узкий круг доверия не входила. Обрекать себя на поражение Ира не собиралась, поэтому нужно было немедленно менять тактику. Вернее, менять роли в её маленькой любительской пьесе. Если Антон так сложно поддается её влиянию, то стоит переключиться на кого-то эмоциональнее, хоть это и будет в два раза сложнее, потому что Попов на дух не переносил девушку. Он видел в ней сильного игрока, который может пойти по трупам, если придется, поэтому он держался в стороне, не желая связываться с её лисьим характером. Но Кузнецовой было плевать на это, потому что новый план уже созрел в её голове. Тишина повисла в воздухе, парни хранили молчание, и Ира посчитала, что сейчас самое время вступить в роль и покинуть потайное место. Арсений про себя отметил, что никогда не видел Кузнецову такой разбитой. Она передвигалась медленными неуверенными шажками, скрестив руки на груди, словно пытаясь защититься от внешнего мира. Девушка смотрела себе под ноги и продвигалась мимо парней, будто не замечая, что находится в коридоре не одна. Антон ждал, что Ира поднимет голову и на её лице появиться привычная уверенная полуулыбка, а карие глаза будут снова пронзительно изучать собеседника, будто бы пробираясь в самую душу. Но она даже не оглянулась, когда прошла мимо них, поэтому Антон решил привлечь внимание Ирины, отликнув её. Когда она повернулась, то Арсению и Антону представилась картина, которую они себе даже не могли представить, говоря об Ире: растекшаяся тушь, мелкими черными дорожками засохла на её щеках; карие радужки, окруженные паутиной красных капилляров, расфокусировано смотрели на ребят; припухшая нижняя губа немного дрожала, выдавая её беспокойство. Арсений считал, что у этой девушки не существует таких эмоций, как грусть или растерянность, для него она представлялась Снежной королевой, не способной на сочувствие и слабость. Но сейчас он не мог смотреть на неё без внутренних переживаний. Хотелось спросить, что случилось, что заставило такую сильную несгибаемую девушку плакать, но он молчал, передавая эту роль Антону. — Ирин, все в порядке? — Да, да… все… нормально, — её голос не вселял уверенность. Она нервно теребила уголок белоснежной рубашки, пряча глаза. Молодец, Шастун, теперь все ясно, ведь так ведут себя девушки, когда у них все нормально. Арсений раздраженно закатил глаза, задаваясь вопросом, как можно так тупить, поэтому взял ситуацию в свои руки. — Кузнецова, ты в шаге от эмоционального срыва, ты думаешь, мы совсем слепые? — грубая формулировка, как для человека, который пытается успокоить, но Арсений сказал это не напористо, а скорее аккуратно, будто боясь обидеть маленького ребенка. Как и Ира, Арсений не ожидал, что может заговорить с девушкой в таком ключе. — Я не… это касается только меня. — С недавних пор, все что касается одного, касается нас троих. — Особенно, если ты в таком состоянии, — Антон подключился к их разговору, преодолевая неловкость, что они заставляют её выговариваться, залезая к девушке в душу, — Возможно, нам стоит поговорить… Ира удивленно свела брови, сморщив аккуратный носик, и, чуть повышая голос, бросила: — Мы не лучшие друзья, чтобы «заботиться» о состоянии друг друга. — Я тебе больше скажу, мы даже не друзья, — перебил девушку Арсений, — Но по стечению обстоятельств мы в одной лодке, и теперь, когда что-то с нами происходит, это касается всех нас. — Я не обязана тебе ничего рассказывать, — выплюнула она брюнету, оглядывая его с ног до головы. Попов уловил негативный настрой Иры, он видел, что девушка неправильно его поняла. Может, он был слишком резок в своих высказываниях, поэтому, одернув себя, заговорил более уступчиво, что заставило девушку остыть. — Конечно, нет. И это логично, потому что мы друг другу никто, но я хочу помочь. Помочь всем нам, хоть я вас терпеть не могу, — Попов перевел взгляд на хранящего молчание Антона и продолжил, — Ничего не мешает нам ненавидеть друг друга и в то же время говорить о том, что происходит с нами в стенах школы. Потому, что происходит, мягко говоря, пиздец. С его словами невозможно было не согласиться, так как они все это чувствовали. Понимали, что то ли обстоятельства, то ли судьба свела этих троих в одной аудитории. Обычно оружие делает человека самоуверенным, а их сделало беспомощными, потому что никто не смог бы наставить дуло пистолета на другого. Эта ситуация что-то в них поменяла, заставила задуматься, на что они способны ради собственной жизни. Они не хотели признавать, что обучение в ДОМе разделилось на «до» и «после». Арсений первый из них троих, кто заговорил об этом вслух, когда Ира и Антон не хотели даже обдумывать этот вариант. Кузнецова старалась не задумываться над словами брюнета, ведь важнее было то, что все шло по плану — Попов проникался к ней сочувствием, а она добивала его своим отчаянием, что, безусловно, было ей только на руку. Но она отметила совсем не это, а то, как Арсений брал ответственность за неё. Конечно, он аргументировал свои действия тем, что спасает в первую очередь свою шкуру, но не сложно было заметить, что он волновался, глядя на её подавленное состояние. И к своему великому сожалению, она поняла, что это не Попов такой наивный, и не её актерская игра такая правдоподобная. Она смогла вызвать у него чувства понимания и солидарности, потому что была настоящей. Ире не нужно было играть страх, она действительно была напугана; она не выдавливала из себя слезы, потому что еле-еле сдерживала их. Арсений ненавидел девушку за искусственность, что притворяется другим человеком, а брюнет не может догадаться, кто она на самом деле. А тут он разглядел в её эмоциях подлинность, и не смог сопротивляться, потому что у него чуткое сердце, незамедлительно реагирующее на чью-то боль. Ира была уверена, если бы Шастун хоть на миллиметр приоткрыл ему свою душу, то Попов бы не отвернулся от его проблемы, какой бы она ни была. Но они выбрали дурацкую тактику броненосцев: когда чувствуют угрозу — прячутся под своей броней из сарказма и ругательств. И каждый раз выстраивали кирпичик за кирпичиком огромную стену, рискуя так никогда и не понять друг друга. Ирина поступала так же до сегодняшнего дня. Сейчас, когда она почувствовала малейшей намек на заботу, то сразу превратилась из хищной львицы в мягкого котенка. Сразу захотелось довериться, обмякнуть в чьих-то сильных руках и избавиться от тяжелого бремени, которое ей приходиться нести. Поэтому, поддавшись этому мимолетному чувству надежности, она ответила: — Ладно, расскажу, но не сейчас. Арсений кратко кивнул, переводя взгляд на Шастуна, который изучал Ирину, рассматривал, как абстрактную картину, которую не мог понять. На самом деле, так оно и было. Антон плохо разбирался в искусстве. Троица стояла в пустом коридоре, храня задумчивое молчание. Вроде как, пора было направляться обратно в класс, но почему-то не хотелось. Потому что здесь была некоторая определенность, а что их ждало на этот раз в аудитории — они не знали. Поэтому когда тишина стала настолько гнетущей, что напряжение можно было резать ножом, Ира, вздохнув, спросила: — Покурим? Курение, как чаепитие за столом маленькой кухни ночью, — призвано согреть душу. Предложение курить вместе казалось, как минимум, абсурдным, но потребность почувствовать обволакивающее тепло от густого сигаретного дыма, распространяющегося по диафрагме, была необходима. Они молча переглянулись и одновременно двинулись дальше по коридору, прочь от аудитории. Троица вышла из здания и направилась в сторону заднего двора бального зала, как раз неподалеку от школы. Это место было удобно тем, что оттуда открывалась панорама на зеленый лабиринт. Территория ДОМа в принципе была холмистая, поэтому панорамы открывались невероятные. Ребята расположились на каменных ступеньках, рассаживаясь на разных выступах, чтобы не сидеть на одном уровне. Антон уже держал в тонких пальцах никотиновую палочку, собираясь поджечь её. Арсений же вспомнил, что в карманах у него пусто, когда компания была уже на середине пути. Брюнет давно избавился от привычки носить сигареты с собой, потому что практически никогда не мог удержаться, чтобы не поддаться искушению. Но сейчас это негласное правило сыграло против него — курить хотелось как никогда сильно. Когда Ирина и Антон уже поднесли слабый из-за порывистого ветра огонек к табаку, они обратили внимание, что Арсений ничего не делает. На их немой вопрос он ответил незамедлительно: — Не ношу с собой сигареты. Антон отодвинул язычок пламени в сторону, рывком вынимая белый свернутый папирус изо рта. Он немного подумал, а потом в своей типичной манере произнес: — Ну, если ещё не будешь носить с собой свою гордость, то я даже не пожалею об этом, — Шастун выудил из пачки новую сигарету и протянул её Попову. Арсений сидел чуть выше Антона, поэтому ему пришлось потянуться, чтобы достать заветную никотиновую палочку. Шастун тоже наклонился навстречу, протягивая расслабленной рукой обещанное. Перед Ирой, которая сидела на самой верхней ступеньке между ребятами, открылась невероятно завораживающая картина: когда до их рук оставался всего пару сантиметров, парни застыли, стараясь дотянуться друг к другу, не вставая со своих мест. Их руки были точной копией фрагмента картины «Сотворение Адама». Увидь Микеланджело это искусство в живую, непременно дорисовал бы Адаму пару колец на изящных пальцах, а Бог по сюжету картины, по любому, носил бы красную растянутую нитку на запястье. Парни даже не догадывались, что создают настоящее искусство, когда просто находится рядом. Особенно, когда не выясняют отношения. Арсений придвинулся ближе, чтобы наконец-то заполучить желаемую пагубную вещицу, но сделал это слишком резко, потому что кончики их пальцев невесомо соприкоснулись. Антон про себя отметил, что у Попова холодные пальцы. Он сразу вспомнил дурацкий статус из ВКшки, что самые холодные руки у людей с горячим сердцем. А подсознание услужливо добавило «а если ноги холодные, значит ли это, что член горячий?». Шастун зачем-то покосился на ноги Арсения и фыркнул. Ощущения теплого прикосновения остались на белоснежной коже Арсения. Несмотря на холодный порывистый ветер и то, что на дворе середина октября, у Антона горячие руки. Как он умудряется хранить столько тепла и делиться им с другими, Попов категорически не понимал. У обоих пронеслись странные мысли в голове, как показалось, никак не связанные между собой, поэтому им срочно нужно было реабилитироваться, прежде всего, перед собой. И для этого у них существовали бессмысленные разговоры. Как всегда. Арсений выхватил сигарету из рук парня и безуспешно старался её поджечь золотой массивной зажигалкой, которую передала ему Ира. Попов кинул взгляд на парня и, будто дав обещание, произнес: — Но только сегодня. — Значит, только одна, — вторил его интонации Шастун. — А я больше и не попрошу. — А я больше и не дам. — Господи, с кем связалась… Вы вообще умеете разговаривать нормально? — Ира уже порядком устала от их перепалок. Она могла только представить, что чувствуют их друзья, когда эти двое сталкиваются лбами. — Недавно выяснили, что нет. — Вот и я так думаю. Они наконец-то погрузились в тишину, с наслаждением вдыхая едкий дым. После второй затяжки Арсений тихо пробурчал, надеясь, что его не услышат: — Они легкие. — А ты тяжелый. Шастун возмущенно выпустил дым тонкой струйкой, добавляя: — В общении, в манере поведения, в разговоре. Во всем! — А ты не такой, да? — иронично спросил брюнет. — У меня, по крайней мере, не такая тяжелая энергетика. — Не соизмеряй её со своей массой тела. Антон закатил глаза, приискивая языком. Он часто слышал подколы в сторону своей худобы и никогда не обижался. Но у Попова был поразительный дар бесить, и не обижаться на него было сложнее: — Очень смешно. Шастун отвернулся от собеседника, вглядываясь в бесконечные зеленые холмы ДОМа. Каким бы странным и пугающим не было это место, он все равно полюбил его. Тут он чувствовал свободу. Мог высказывать свое мнение, зная, что никто его не осудит и не назовет «неправильным». Как твое мнение может быть неправильным? Оно может быть неполным, спорным, поспешным, но никак не неправильным! Мнение ведь штука сугубо авторская. Своя, подлинная. Мнение — это не выделенное правило из учебника, которое нужно зазубрить. Мнение — это твой проект, над которым ты работаешь всю жизнь. Вносишь правки, стираешь и переписываешь, снова стираешь и пытаешься вспомнить, как было в начале, находишь новые источники и пишешь по-новому. И так всегда. Потому что меняется жизнь и меняешься ты. И только человек ограниченный не захочет менять мнение, потому что это значит выйти из своей зоны комфорта. Может, поэтому Антон был двоечником в школе? Потому что его мнение отличалось от мнения других, в то время как общество не было готово принять «новое». — Интересно мы до самого выпуска будем нервы друг другу портить? Философски спросил Антон, поднося наполовину выкуренную сигарету к губам. Арсений иронично хмыкнул, мол «а по-другому и не может быть». — Сначала сессию пережить надо, — Кузнецова до этого момента молчала, только механически втягивала никотиновую отраву, фокусируясь на легкой пелене расплывающегося дыма. Она, не перебивая, слушала ребят, параллельно думая о чем-то своем, но вопрос Антона вытянул её из омута мыслей, заставляя глотнуть реальности. — А что такого? Выучить материал, пройтись по всему, что с нами происходило за семестр, за исключением одного веселого дня, когда мы с вами «друзьями» стали, и закрытая сессия в кармане, — туша окурок о каменный выступ, рассуждал Антон. — Все не так просто, как кажется… — Ты-то откуда знаешь? Девушка долго вглядывалась вглубь непроходимого леса, где-то на уровне горизонта. Ира уже не курила, сигарета догорала у неё между пальцев, выпуская последние издыхания дыма. — Знаю, потому то мне рассказал коллега Огурева, — ребята переглянулись, стараясь скрыть свое удивление, — Помните, сегодня он попросил меня забрать его вещи с кабинета двадцать семь? Его коллега рассказал мне о том, что сессия построена на проверке твоих слабых сторон. У нас троих это киллер, а если быть точнее — «дело». Мы провалили его, отказавшись стрелять, поэтому наша сессия — акцент на этом этапе курса. — Поэтому ты плакала? — Арсений аккуратно поинтересовался, надеясь хотя бы на легкий кивок, но девушка отреагировала достаточно холодно. — Я не плакала. — Ах да, прости, ты потела через глаза! — Ещё один саркастический выпад в мою сторону, и я… — Ирина пригрозила обидчику пальцем, чувствуя, как начинает нарастать злость. — И что ты? — он эмоционально всплеснул руками, переводя взгляд то на Антона, то на Иру, — Вы хоть на минуту задумывались, что слезы — это не слабость? — Для меня это её проявление. — Да? Тогда почему дети плачут, когда падают? Почему плачут, когда родители оставляют в садике? А когда забывают любимую игрушку? Потому, что они испытывают боль, страх, тоску… Потому что они люди. В отличие от нас, они просто чаще эти эмоции проявляют. Но это, ни в коем случае, не делает их слабыми. Они молча обдумывали сказанное, пока тишина не стала давить на них, вынуждая сказать хоть что-то. Антон первым прервал тишину, обращаясь к девушке: — Значит, на экзамене снова встретимся? — Скорее всего. — История повторяется… — философски подытожил Антон. Возможно, на экзамене их ждут не холостые патроны. Но сейчас они гнали эти мысли от себя прочь, потому, что если обдумываешь — значит принимаешь. А принять такое никто из них не был готов. На данный момент они были просто людьми, впускали яд в свои легкие и ветер в мысли. Не хватало только бутылки горючего, но для такого шага нужны более доверительные отношения, чем у этих троих. Алкоголь, табак и безделье — эти три порока англичане превратили в образец стиля. Так почему бы не последовать их примеру? Ира докурила сигарету и аккуратно заложила окурок в пустую пачку. Находиться там дальше она не видела смысла, поэтому, подобрав сумку с желтеющей травы, Кузнецова направилась в сторону школы, прочь от бального зала, прочь от правды, которую слышать не желала. Парни, недолго думая, последовали её примеру. Они шли в полнейшей тишине до самого кабинета. Сейчас их разговор остался далеко позади, оставляя только терпкое послевкусие с примесью дыма. Мысли были спутанными настолько, что даже не хотелось копаться в них. В отдаленных уголках мозга звучали кинутые в порыве фразы, которые меняли их сознание и мышление. Казалось, что все было по-другому, пока они не встретили друг друга. Лучше бы никогда и не встречали.

***

Ира, Антон и Арсений пришли к главному зданию как раз к концу первой пары, хотя им казалось, что они прогуляли гораздо больше. Стало даже немного досадно, ведь им совсем не хотелось возвращаться в аудиторию. Там, возле бального зала, им на какое-то время удалось сбежать от ответственности. А вкус иллюзорной свободы немного их расслабил, заставил поверить, что нет никакого «киллера», не было никакого пистолета и не будет никакого приговора. Хоть троица и понимала, что сегодня их, в любом случае, раскроют, им почему-то хотелось задержаться в этом периоде «шока». Они привыкли к мысли, что с ними что-то случилось, что меняет их, толкает на странные поступки, заставляет жить сегодняшним днем. А к переменам они подготовиться не успели — потому и оттягивали момент появления в классе. В аудитории практически никого не было, остались только Матвиенко, Журавлев и Никулин. Оказывается, Огурев отпустил класс на десять минут раньше, поэтому все разбежались по своим делам. Сережа, завидев своего пропавшего друга, сразу подскочил, намереваясь расспросить куда тот пропал. Антон со злостью взглянул на перешёптывающихся друзей. Его возмутило то, что Попов мгновенно забыл о нем с Ирой. Антон отдавал себе отчет в том, что его это даже на секунду не должно волновать, но почему-то он чувствовал обиду за то, что их общее настроение, общая проблема, общие переживания отошли на второй план, когда это так важно. А когда Антона что-то задевало, то он реагировал по-разному: то закрывался в себе, то выплескивал эмоции наружу. С Поповым работал только второй вариант, потому, что неизвестно как, он вызвал у него бурю эмоций, и далеко не всегда положительных. Поэтому Антон с долей иронии в голосе произнес: — О, верный пес уже на посту. — Зато лаешь, как шавка, ты, — выплюнул брюнет на его выпад. Арсений ожидал, что все изменится, когда они вернутся в привычную среду общения, но какая-то часть него отрицала этот факт всеми возможными способами. — Действительно, — Шастун перевел взгляд на ничего не понимающего армяна, — Тогда, ты, Сереж, держи его на поводке. Арсений готов был наброситься на заносчивого мальчишку. Потому, что было обидно осознавать, что они с Антоном при большом желании могли бы прекрасно общаться, но сами все рушили. Попову казалось, что будь они не такими кретинами, они могли бы долго говорить ни о чем… как это всегда и было. Те же перепалки иногда забавляли его, потому что Арсений ловил себя на мысли, что отвечал бы так же, если бы был на месте Шастуна. Но во всем этом пугало то, что Арсений заинтересовался парнем. Он был тем самым ящиком Пандоры, который открывать не разрешалось, а любопытство брало верх над порядочностью. Хотелось узнать его историю, послушать его мысли. Но его упрямство и гордость каждый раз просыпались в неподходящий момент, давая повод для новых ссор. Как только Попов набрал воздух в легкие, чтобы ответить парню на грубость, Сережа схватил брюнета за рукав свитера и потащил к выходу. Там они могли нормально все обсудить, без внешних раздражителей. — Что опять? — раздраженно спросил Сережа тоном, не принимающих отказов. — А ты сам не видишь? Матвиенко даже не хотел вдаваться в подробности, потому что и без его слов понял, что между ними снова непробиваемая стена. Похоже, что этим двоим самой судьбой предназначено изводить друг друга. Поэтому Сережа протараторил, безразлично махнув рукой: — Так, ладно, этот вопрос уже не актуален, — и перешел к более насущным проблемам, — Куда ты испарился? По тому, как Арсений начал заламывать пальцы и избегать зрительного контакта, армян сразу уловил, что сейчас друг начнет отнекиваться, поэтому присек его попытку на корню: — Если ты скажешь «неважно», клянусь, я врежу тебе по лицу и даже не посмотрю на то, что это — самое ценное, что у тебя в жизни есть. Как же хорошо он его знает. Это одновременно радовало и бесило, так как придется отвечать. Арсений восстановил события часовой давности, в которых опять же фигурировал его персональный раздражитель: — Сначала вышел поговорить с этой истеричкой. — С Антоном? — Ну не с Ирой же! Сережа поднял руки в примирительном жесте, как бы показывая, что больше перебивать не будет. Арсений, на удивление, поделился всем, что произошло, не скрывая даже эпизод совместного курения. Сережа заметил, что Арсений впервые говорит о своих чувствах и эмоциях по отношению к их «треугольнику» открыто. Он даже высказал свою неоднозначную позицию к Кузнецовой, что не могло не удивлять. А ведь девчонка всерьез засела в и без того туманных мыслях парня. Он знал о ней ровно ничего, но хотел узнать больше. Про образ неприступной снежной королевы, которая все бы отдала, чтобы сохранить за собой престол, она заявила сразу. Но даже ей хотелось, чтобы чьи-то руки отогревали её заледенелое сердце. Арсению казалось, что если он видел Ирины слезы, то он видел в этой жизни все, но это были не её слезы. Это была «минутная слабость», как она любит оправдываться. Настоящих горячих, отчаянных слез не видел никто. И вряд ли когда-то увидит. Когда брюнет закончил, Матвиенко смог выдать только: — Мда-а-а… И что вы намерены делать? — А что нам остается? Ждать. Они бы так стояли до самого звонка на урок, но к ребятам подошел Захарьин, пытаясь начать тот же разговор заново, но Арсений быстро отбил у парня интерес к этой теме, перескочив на учебу: — Кстати, что вы делали после того, как мы ушли? — Продолжали играть в «Меняй», а перед тем, как закончить урок, Огурев сказал, что сегодня мы узнаем убийцу. Сережа и Арсений коротко переглянулись. В каком то смысле брюнет радовался, что сегодня закончится их головная боль с аудиторией двадцать один и они смогут дышать полной грудью. Поэтому набрался смелости спросить: — Ты ведь уже знаешь, кто это? — Захарьин непонимающе свел брови, поэтому Арсению пришлось продолжить, — Ты говорил, что у тебя есть туз в рукаве. — Он по-прежнему там. А вот где были вы… — Перетирали за наши взаимоотношения, ничего не порешали, поэтому не стоит на этом зацикливаться, — практически протараторил брюнет. Антон набрал воздуха, чтобы продолжить, но громкий звук звонка перебил его. Все ученики возвращались в свои классы. Парни последовали их примеру, откатывая разговор на потом. Огурев зашел в аудиторию сразу после них, закрывая за собой дверь. Когда все расселись по местам, он начал урок. — Что ж, раз мы все в сборе, давайте начнем. Осталось два часа, чтобы вы смогли назвать мне имя киллера, поэтому не теряем время, — преподаватель начал расхаживать по классу, продолжая говорить, — Если вы внимательно слушали лекции, то вам не составит труда уличить человека во лжи. Собственно, поэтому мы и играли в «Меняй». Вы задавали ряд несложных вопросов и следили за реакцией, которая вам точно должна была подсказать что к чему, — выдержав небольшую паузу, он окинул взглядом класс, — Сейчас, по очереди, назовите своего допрашиваемого и докажите мне, что он не лгал вам на допросе. Никулин, с вас начинаем. Парнишка, как всегда растерялся, когда Виктор Анатольевич вызвал его к ответу, но собравшись, он кратко ответил: — Я работал в паре с Антоном Захарьиным, — он привычно поправил круглые очки на переносице, забивая таким образом образовавшуюся паузу, — Он не киллер. — Почему ты так уверен? — У него есть алиби. — Какое? — Виктор Анатольевич удивленно приподнял бровь, сомневаясь в сказанном. Но все указывало на то, что парнишка говорил правду. — Во время ужина, когда выжившие должны были прийти в кабинет, он сидел в ресторане. — Ты видел его там? — Нет, но Антон сказал, что Сережа был с ним, — Андрей повернулся назад, ища взглядом Матвиенко. Последний еле заметно кивнул ему, разрешая представлять его, как свидетеля, — Он может это подтвердить. Огурев перевел взгляд на скучающего армяна и уже открыл рот, чтобы спросить, но парень его опередил: — Да. Сидели за крайним столиком возле окна. — Верю. Давайте дальше. Огурев по очереди выслушивал студентов, про себя отмечая, что пока они неплохо справлялись с поставленными задачами. На данный момент ещё никто не указал на ложного человека. Это его не могло не радовать. Значит, что-то они усвоили. Скоро очередь подошла к девушке на предпоследней парте, которая мыслями была где-то не здесь. Оксана сразу вернулась в реальность, когда преподаватель задал ей прямой вопрос: — Ваш допрашиваемый? — Антон Шастун, — она медлила. Девушка периферийным зрением увидела Антона, который еле заметно кивнул ей, давая разрешение рассказать. По неизвестной причине ей не хотелось рассказывать, ведь она так и не узнала, что у них произошло, но обстоятельства требовали: — Киллер. — Как узнали? — Он врать не умеет, — она сказала это по-доброму, пряча легкую улыбку. Шастуна даже позабавил её ответ, — Я долго меняла, пока у него не закончились варианты и он сказал, что победитель. — Верите ему? — Да, — преподаватель получил ответ на свой главный вопрос и уже хотел переходить к следующему студенту, но Оксана ещё не договорила, — И верю в то, что есть второй. Он опешил от такого замечания и поспешил уточнить: — С чего такие мысли? — Долго юлил, значит есть, кого прикрывать, — девушка говорила уверенно, всем своим видом показывая, что не отступится от своей позиции. — Слабый аргумент, как по мне. — А как по мне — нет, — она поражала его своим упорством. Из неё бы вышел хороший юрист, — Если он был один, то не было бы смысла так стараться скрыть правду, зная, что сегодня его все равно раскроют. — В ваших словах есть смысл, но я не смогу подтвердить или опровергнуть вашу теорию, пока мы не закончим. Оксана лишь понимающе кивнула. Следующим должен был отвечать тот, кто и был тем самым «вторым». Девушка говорила, не подозревая, что подставляет друга. Арсений не хотел отвечать — он все ещё не определился, кого потянет за собой на дно. Два часа назад он был уверен, что без раздумий отдаст на растерзание своих недоделанных союзников, а сейчас, когда он осознал, что они в таком же безысходном положении, ему расхотелось вообще кого-либо подставлять. Иру он вообще не хотел впутывать в этот разговор, так как на «Меняй» девушка покинула кабинет, а, значит, смогла избежать своей участи в этом эксперименте. С Шастуном же другая история — несмотря на то, что Арсений, вроде как, стал терпимее к его персоне, из-за нахального поведения парнишки, тридцатью минутами ранее, Попову хотелось его проучить. — У меня в паре тоже был Шастун. Вы нас поменяли. — Помню, — Огурев присел на краюшек парты, как делал обычно, если понимал, что разговор затянется, — И что скажите? Подтвердите теорию Оксаны? — Полностью. Ах ты ж скотина. Даже и секунды на размышления не потратил. Антон уже обдумывал свой план мести, пока Попов продолжал говорить: — Он зашел в школу около 17:55. Даже на ужин не заскочил. Сидел на футбольном поле, наблюдал за игрой, а как только понял, что выжил — пошел к главному зданию. — Как вы об этом узнали? — Потому что он был со мной, — план созрел очень быстро, и Шастун не собирался его откладывать. Особенно, если предоставляется такая возможность отплатить ему, — Практически в одну секунду в аудиторию вломились. Синие глаза с прищуром вглядывались в его зеленые. Они оба снова заварили кашу, которую вдвоем придется расхлебывать. Сейчас Арсений совершенно не завидовал Антону, ведь его друзья не знали о всей этой заварушке. Для них это было полным шоком, но хуже всего было Макару, который только сейчас приходил к пониманию, что его лучший друг врал ему в глаза. Пока ребята пытались переварить хоть малую часть случившегося, Огурев с наигранной обидой в голосе досадливо вздохнул, вставая с крышки парты: — Не интересно с вами. Могли бы хоть интригу подержать. — Интриги тут хватит на весь ДОМ, так как среди нас нет победителя, — Арсений не думал успокаиваться. Просто продолжал топить их обоих, не разрывая зрительного контакта с Шастуном. — Да, это действительно так. Они пришли в аудиторию с одинаковым счетом, — Огурев видел, к чему они клонят, поэтому решил оставить данное студентом задание и перейти к другому: — Раз мы так быстро перешли от «меняй» к главной теме урока, то почему бы не перейти к «делу»? Огурев ждал, пока все студенты настроятся слушать и воспринимать, храня молчание, а когда увидел готовность на их лицах, приступил: — Я бы хотел поблагодарить всех за проделанную работу. Я понимаю, что вам было нелегко все это время мириться с тем, что я заставлял вас проходить стадии совершения преступления, но это все было не для того, чтобы научить вас плохому. Я затеял этот эксперимент, чтобы показать, какими нас может сделать стресс: нелогичные действия, запуганность, ложь. Мы только учимся на все это реагировать, пытаясь найти новым знаниям применение в обычной жизни. Наш курс построен на такой простой морали — всегда думайте о причине. Она подскажет вам ответ. Только с пониманием причины и мотивов вы сможете лгать и не быть обманутыми, — Виктор Анатольевич говорил мягко, будто давая напутствие во время выпускного. Ему всегда не хотелось заканчивать свой курс, ему всегда казалось, что он мог дать вдвое больше знаний, но его программу всегда урезали или сокращали. Огурев понимал, что своими экспериментами иногда подвергал учеников опасности, но, к сожалению, у него не было выбора. Поэтому он откладывался в памяти студентов, как жесткий препод, не знающий, что такое сочувствие. А на самом деле он таким не был. Заложив одну руку в карман, он принялся расхаживать от двери до окна, продолжая поддерживать зрительный контакт с аудиторией: — Я все это к чему… когда вы столкнетесь с более легкими жизненными ситуациями, чем «раскрытие убийства», вы точно будете знать, что делать. Студенты тоже чувствовали момент расставания с чересчур нравственным, иногда резким, но таким полюбившимся преподавателем. Он умел очаровать своим интеллектом и харизмой так сильно, что его негативные качества не так уж и бросались в глаза. Но для троих людей в этой аудитории он навсегда останется «преподавателем с оружием». — Сейчас заключительный урок, так же как и окончание нашей истории с «киллером», — он сделал небольшую паузу, оглядывая студентов, — Когда убийцу или убийц нашли, что происходит дальше? — Суд и вынесение приговора, — холодный тон Оксаны был довольно решительным. Она уже поняла, к чему клонит преподаватель. — Верно. Наказание. Что мы знаем о нем? — задав вопрос, он поспешил уточнить, — Не в рамках суда, конечно. — Это — один из методов воспитания, — Фролова продолжала поддерживать разговор. — Согласен с вами, наказание — хорошая профилактика для тех, кто забыл, что значит «дисциплина» и «порядок», но в этом деле очень много тонкостей. Возьмем простую ситуацию, с которой точно сталкивались все: ребенок не сделал домашнее задание и вместо этого пошел гулять с друзьями. Очевидно, что он принесет на следующий день плохую оценку. Родитель, в мерах воспитания, наказывает ребенка, запретив гулять с друзьями целую неделю. Какие два главных условия нужно учесть, чтобы наказание было эффективным? В аудитории повисло молчание. Студенты прокручивали в голове подобные случаи и анализировали их. Не прошло и минуты, как голос Макара разрезал тишину: — Первое и самое главное — объяснить причину. Второе — спросить у ребенка согласен ли он с тем, что накосячил, — он говорил совершенно спокойно и уверенно, зная, что попал в точку. — Отец или мать? — Огурев сразу понял, что без опыта Илья бы так быстро не ответил, значит, в семье есть тот, кто научил его этому. — Отец, — невооруженным глазом было видно, что Макар гордился тем, что может рассказать похвальную вещь о своем отце. Ведь его старик так много сил и времени потратил на то, чтобы вырастить Илью хорошим человеком. — И он абсолютно прав. Наказание ничего не стоит, если ребенку не объяснить причины. «Ты наказан за то, что не уделил учебе достаточно времени. Ты с этим согласен?». Только так вы будете выглядеть не надзирателем, а авторитетом. И это касается не только детей, а даже целого государства. Виктора Анатольевича полностью увлекла тема. Он уже не так следил за своими жестами и тоном, отчего его монолог становился динамичнее. В такие моменты за ним было невероятно интересно наблюдать, потому что любовь к профессии раскрывается именно так. Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, давая рукам больше свободы, и продолжил в том же ритме: — Вы могли не замечать, но последнее время напряженность и агрессия в обществе возрастает. Государство пытается бороться с агрессией при помощи ужесточения наказания. С одной стороны, эти меры укрепляют власть, а с другой — подрывают её авторитет… Слабая, лишенная общественной поддержки власть устрожает наказания, усиливая тем самым сопротивление, — Виктор Анатольевич немного сбавил громкость своего голоса, давая себе отчет в том, что сильно увлекся и не заметил, как говорил слишком напористо и громко. — Подобное происходит и с детьми. Родители считают, что главная добродетель ребёнка — это послушание, не отдавая себе отчёта, что заботятся больше о своем спокойствии, чем об интересах, а главное, чувствах ребёнка. Распространена практика, когда непослушного ребёнка наказывают. В случае, если не удалось добиться послушания, наказание ужесточают, даже не замечая, что такое воспитание приводит не к примерному поведению, а к тому, что ребенок начинает врать, — к концу своего выступления он говорил спокойно, возвращая себе образ строгого преподавателя. Огурев застегнул верхнюю пуговицу пиджака и в завершение сказал: — Для студентов испокон веков сессия была наказанием. Так что Арсений и Антон сдадут мне небольшой экзамен, — преподаватель улыбался. Для класса экзамен был всего лишь небольшой неприятностью, а для этих двоих — настоящим приговором. Не успел Виктор Анатольевич сделать шаг в сторону своего стола, как услышал голос Захарьина: — Арсений, Антон и Ирина Кузнецова. — Простите? — искренне не понял преподаватель. — Арсений Попов, Антон Шастун и Ирина Кузнецова сдают вам экзамен, так как она — третий киллер. Волна перешептываний пронеслась по всему классу, с каждой секундой нарастая. Попов и Шастун переглянулись в немом шоке. Они, как могли, перетягивали на себя все внимание, чтобы до Иры дело не дошло. Когда преподаватель остановил обсуждение лекцией, они могли спокойно выдохнуть, но Захарьин разрушил их спокойствие одной гребаной фразой. Преподаватель кинул сочувствующий взгляд на Ирину и перевел его на Захарьина, строго проговаривая: — Доказательства. Они долго сохраняли зрительный контакт, будто играли в гляделки. Антон до конца не был уверен, стоит ли ему говорить то, что знал. — Атихифобия. Ира с силой зажмурилась, сжимая под партой руки в кулачки. Господи, только не это… Захарьин продолжал. — Боязнь совершить ошибку, потерпеть неудачу должна была толкать её на победу в вашем эксперименте. Поэтому, я уверен, что она в числе киллеров. Виктор Анатольевич с напором посмотрел в глаза упрямому студенту, всем своим видом говоря, что ему пора остановиться. Огурев предпринял последний аргумент: — Эта информация не подтвержденная, поэтому не может использоваться. — Медицинская карта является подтверждением? — это было контрольным выстрелом для всех присутствующих. — Вы знаете, что не можете использовать любую информацию о других студентах в своих целях? — он начинал раздражаться. — Конечно. Но если человек сам о себе не говорит, то пусть за него говорят факты. Огуреву нечего было на это сказать, поэтому он кратко изложил, поворачиваясь к девушке: — Ирина, вы тоже примите участие в экзамене. И вы тоже, — обратился он к Захарьину, — Примите участие с ними, в качестве небольшого урока дисциплины. Звонок прозвенел неожиданно, отрезая им пути к отступлению.

***

Занятия показались утомительнее обычного, и в таких ситуациях спасением становились уроки саморазвития. Сережу от навязчивых мыслей всегда отвлекал паркет. Поэтому сразу после обеда он потащил Оксану на тренировку, чтобы развеяться и не говорить про учебу. — Только предупреждаю, я давно не танцевала, — Оксана на секунду отвлеклась от шнуровки танцевальных туфель, предупредительно выставив указательный палец. Она тысячный раз корила себя, что согласилась на эту авантюру. Ведь её навыки остались где-то в детстве, когда мама водила за ручку на бальный зал, и кроха-Оксана выкладываясь на изнурительных занятиях. А потом она променяла туфли на краски. — То, что ты отдавишь мне ноги, я знал и без твоего предупреждения, — Сережа хохотнул, легким рывком помогая девушке подняться с пола. Он будет рад танцевать с ней, даже если она переломает ему все пальцы. — Эй, не слишком ли много вы на себя берете, мистер? — смешно уперев кулачки в бока, Фролова упорно пыталась испепелить парня взглядом. — Пока что я не беру ровным счётом ничего, но скоро мы начнем разбирать поддержки… и вот тогда придется, — без секундной задержки, Матвиенко получил укоризненный взгляд и щелбан по носу, — Ауч! — Это намеки на мой вес? — Это сарказм, Окси. Негромко шикнув на Сережу, девушка скрыла в кулачке улыбку, которую Сережа всегда вызывал, называя её этим сокращением. Сейчас она чувствовала, что они — больше, чем просто хорошие друзья, потому что с каждой новой встречей они рушили свои барьеры, набираясь смелости продвигаться в общении дальше. Не так давно Оксана осознала, что они с Сережей очень похожи, из-за чего ей стало легче перед ним раскрываться, показывая свою другую сторону. Сережа чувствовал то же. Сейчас они могли обойтись без формальностей и отпускать шуточки в сторону друг друга, не держа обиду за это, потому что дружеские подколы — их родной язык, на котором они говорили свободно. Они перешагнули черту, которая не позволяла им показать свой истинный характер и соприкоснуться душами. Занятие должно было скоро начаться, и люди постепенно расходились парами по танцевальному залу, занимая наиболее выгодные для себя места. Девушка неожиданно быстро потащила его в сторону окна и так же резко остановилась. Глядя ему в глаза, она уверенно прошептала: — Я, хотя бы, признаю свои слабости сама, и не стыжусь их. А ты что, — Оксана тепло усмехнулась, — От тебя даже партнерши сбегают. Их перепалку прервала тренер, несколько раз хлопнувшая в ладоши для привлечения внимания. Она кратко ввела ребят в курс программы, финишной прямой которого был обозначен праздник Хэллоуина. Программа, и вправду, была очень динамичной, но процесс был построен по возрастанию сложности. Оксана облегченно выдохнула, осознав, что сегодня ничего сверх сложного не потребуют. Ребята принялись к повторению базы, бездумно зеркаля движения тренера. Они начали двигаться в такт негромко играющей фоновой музыке. Сережа профессионально вел партнершу, мягко направляя, чтобы они двигались в унисон. Оксана доверчиво следовала за ним, хоть поначалу ей было трудно полностью передать контроль над ситуацией Сереже. Она привыкла, что все должна делать сама. Она привыкла быть сильной. Но рядом с ним она становилась чуть легкомысленнее, что помогало ей почувствовать себя девушкой, за которую берут ответственность. Когда они двигались, то мысли отходили на второй план — счет преподавателя становился почти шепотом, другие танцоры — невидимыми. Оставались только они, этот зал и звуки любимой музыки. Пара часто могла разговаривать во время танца, разбавляя, таким образом, нескончаемое повторение заученных движений. С каждым занятиям неловкость уходила, оставляя место новым фишкам в их общении. Они раскрепощались, понимая, что могут разговаривать более вальяжно, не подбирая слова. Наверное, они больше не боялись быть не понятыми. От тебя даже партнерши сбегают. — Ну, во-первых, всего одна партнерша, — отвлекшись, быстро прошептал Матвиенко и позволил себе дерзость тоже щелкнуть её по носу, — И Юля не сбежала, просто с Арсом переобщалась, видимо, вот у них коллективно кукуха на театре и полетела. А во-вторых… Оксана повторно шикнула на него, призывая быть внимательным и следить за ходом тренировки: — А во-вторых, ты просто на грани того, чтобы потерять свою действующую партнершу. Следи лучше за движениями, умник. Ему нравилось, когда она была такой. Маленькой женщиной. Хотелось защитить её от всего мира, забывая, что она может постоять за себя сама. Сережа часто сравнивал Оксану с диснеевской принцессой. Ведь у девушки было такое же доброе сердце, вера в настоящую любовь, смелость, доля бунтарства и, конечно же, обворожительная красота. Красота, которую видно чрез призму чистой души, а не под дорогими платьями в пол. Сейчас, танцуя в джинсах и растянутой красной толстовке, даже в старых потертых кедах, вместо элегантной шпильки, она выглядела лучше, чем мнимые «красотки» в бальных платьях. Сережа кайфовал от любого времени проведенного с ней. Даже то, что кончик высокого хвоста, наскоро перевязанный пружинкой для волос, хлестал Сережу по лицу, когда Оксана кружилась, не могли омрачить его настроения, ведь он отдаленно улавливал запах её цветочного шампуня. Для них танцы стали чем-то «своим». Тем, чем не хочется делиться, потому что в постановку они вкладывали, в первую очередь, свою душу. Оксана чувствовала каждый звук любимой джазовой мелодии, вслушиваясь в глубокий смысл слов, проживая каждую ноту и перенося её на себя. Она мечтала так полюбить. Настолько сильно, чтобы сочинять об этом вечном явлении песни, стихотворения, увековечивать в картинах. А пока вдохновение бьет ключом и необъяснимый прилив тепла заставляет её тело двигаться, она чувствовала, что счастлива.

***

— Хочу сказать тебе одну вещь, Серёженька, — девушка серьезно выдержала театральную паузу, смешно поигрывая бровями, — Танцуешь ты, если честно, хреново. Никакого профессионализма, о котором ты так любишь упоминать, — сказав это, она громко расхохоталась, смотря на вытянувшееся от удивления лицо парня. Конечно, он понимал, что девушка все ещё припоминает ему то, как Сережа по неаккуратности чуть не упустил её. Поддержка была действительно сложной, но совсем не это помешало ему. Матвиенко было по прежнему неловко, что так вышло, но девушка, видимо, даже не переживала по этому поводу. У неё нашелся новый повод для подколов своего партнера. Сережа принял условия игры и шутливо ответил на выпад девушки: — Ты человек-говно, Оксан. — Ну и что? А ты что, нет? — Я — нет. Оксана прицокнула языком и склонила голову набок, растягивая губы в улыбке. — Прекрати. — Я – лапа, — отрицательно качнув головой, армян усмехнулся. — Покажи, какой ты хороший. Ну покажи. Когда она его просила об этом, парень всегда обнимал девушку, кладя руки ей на плечи, будто укрывая её от целого мира. Это было только их дружеским жестом. Хотя, Оксане уже не первый раз казалось, что они — неправильная пародия на персонажей книги «Виноваты звезды», где вместо «Хорошо? Хорошо» у них был свой смысловой диалог. В ответ на просьбу девушки, от которой армян обычно никогда не отказывался, он молча заложил руки в карманы, делая вид, что не слышит её. Оксану позабавило его упрямство, но сдаваться она не была намерена: — Ты только хочешь казаться злым, но ты не такой, — девушка комкала рукава своей растянутой красной толстовки и притворно, как маленькая, канючила, — Почему ты не показываешь, что ты хороший? Покажи! — Только тебе покажу. Сережа подошел немного ближе, кладя ладони на её голову, а затем аккуратно подтягивая растрепавшиеся из пучка волосы девушки резинкой. На секунду замерев, он встретился с её голубыми глазами, легко улавливая шепот: — Тогда покажи. — Только тебе и покажу. А им не покажу, — Сережа пристально смотрел ей за спину, не отходя от девушки ни на шаг. Оксана проследила за его взглядом и увидела приближающихся Арса и Лешу. Последний был не слишком дружелюбно настроен, и она понятия не имела, почему. С Лёшей девушка с первых дней общалась, как со старым другом и даже не подозревала, что ему этого мало. Сурков с каждым днем все сильнее интересовался Оксаной, старался проводить как можно больше времени, пытаясь заставить её посмотреть на него как на парня, а не друга. Но девушка будто и не замечала этого, поддерживая теплую приятельскую связь. Ей было интересно с Лешей, но она всегда рвалась к Сереже. Что-то в Матвиенко не давало ей покоя, она часто размышляла или просто прокручивала в голове моменты, проведенные с ним. Ей нравилось танцевать с парнем, а потом, после занятий, гулять, разговаривая, переключаясь с темы на тему, перебивая друг друга от переизбытка эмоций. Ей нравилось, что с Сережей она могла быть собой, и он принимал её такую. Мало того, ему это безумно нравилось. С Лешей же она вынуждена была быть чуть слабее, где-то покладистее и тактичнее. При нем она не хотела неправильно пошутить или ляпнуть чего лишнего, что могло сделать её в глазах Суркова «неправильной». В этом и была разница. Именно это Лёшу и раздражало. Когда парни подошли к паре, то Сережа и Оксана чуть отстранились друг от друга. — Вы уже закончили? — Да, вы уже закончили? — Сурков красноречиво выделил фразу интонацией, явно имея в виду другое. В отличие от Арса, который говорил вполне доброжелательно. — Э-эм… да, — неуверенно ответила Оксана, не совсем понимая причины такого тона. Сережа, напротив, ликовал, видя, как Лёша бесится. Он чуть ухмыльнулся уголком губ, чем вызвал у соперника ещё больше злости. Пока длилась это противостояние взглядов, Арсений продолжал: — Тогда, погнали на вечер пятницы? — Не уверена, что хочу идти. — Это ещё почему? — Катя договорилась о встрече с Димой, поэтому я, по сути, буду одна. Арсений удивленно пожал плечами, мол «это же очевидно»: — Ты будешь с нами. —Нет уж, — Оксана подняла руки в защитном жесте, отходя от них на пол шажка назад, — Я с вами и так провожу слишком много времени. Хочу нормального бабского общения. Арсений мог её понять, девушка, действительно, часто слушала их «пацанские» разговоры, в которых не принимала участия. Поэтому ей хотелось более легкого общения, где можно поговорить о цвете помады или какое платье подходить лучше под цвет глаз. — А как же одна из твоих соседок по комнате? — Дарина? Я не знаю, пойдет ли она. А спросить я вряд ли успею, она могла уже уйти из комнаты. Арсению так хотелось помочь, что он начал активно перебирать варианты знакомых, с которыми подруга могла провести хороший вечер. Почему-то на ум пришла только одна девушка, соответствующая почти всем качествам, которыми обладала Оксана. — Тогда пойди с Ирой. — Что, прости? — искренний шок отразился на её милом личике, когда она услышала имя. — А что? — Не ты ли её ненавидел недавно? Конечно, это казалось странным, что Попов мог предложить своего конкурента в подруги, но брюнет считал, что девушки нашли бы общий язык, потому что во многом были схожи. Такие же сильные, независимые, умные и, что уж скрывать, красавицы. — Согласен, поспешил немного. Но она неплохая девчонка, думаю, найдете общий язык. Тем более, что ей тоже не с кем идти. Любопытство и спортивный интерес заставили её согласиться: — Ладно. Где мне её найти? — Вот тут уже не помогу, но последний раз видел возле греческого сада. Оксана поблагодарила Арсения, собираясь отправиться на поиски, но её остановил Сурков, аккуратно схватив за красную ткань толстовки. — Кстати, о греческом саде. Вот твои снимки, — он выудил из сумки большой крафтовый конверт и протянул его девушке, — Все забываю отдать. Оксана сразу принялась рассматривать фотокарточки, восторженно комментируя каждый. Ей нравилось все — от сочности красок, до идеи композиции, поэтому, не сдержав восторженный вздох, она заворожено произнесла: — Боже, какая красота! Ты невероятный, Лёш, — она неожиданно обняла его, обвила его шею руками. Сурков незамедлительно ответил, сомкнув ладони на тонкой талии, скрытой под мешковатой толстовкой. Обнимая её, он смотрел в глаза Сережи, всем своим видом показывая, что выиграл. Когда Оксана отстранилась, то, попрощавшись с ребятами, почти бегом направилась в сторону сада. Но перед тем как уйти, она невинно пробросила другу: — Слушай, Арс, может, ты сделал поспешный вывод и с Антоном тоже? Арсений с ироничной улыбкой пригрозил: — Окс, нарываешься. Больше девушка ничего не спрашивала, оставив парней одних.