Пряничный ДОМ

«Карты вскрываются, свергается власть, Чтоб кому-то подняться, кто-то должен упасть».

Боль. Он ощущал её каждой клеткой своего ослабленного тела и растерзанной души. Боль не оставляла его с той самой секунды, как он узнал, что его друг… лучший друг… был мертв. Он прожил с этим знанием всего двенадцать часов, а казалось, будто он несколько лет тянет это бремя. Но постоянство было в одном — боль не утихала, каждую секунду ударяя ножом в сердце — мертв, мертв, мертв… Убили. Арсений неподвижно лежал в кровати, смотря в одну точку. У него не хватало сил обращать внимание на что-то, кроме огромной черной дыры в груди, которая, казалось, поглощала всё то хорошее в его личности, что Захарьин просил сохранить. Сейчас все слова ушедшего друга обретали смысл. Каждая пропущенная фраза, каждое письмо и просьба. Раньше Арсений считал, что у Захарьина была необычная манера речи — говорить загадками. А оказалось, он просто пытался выговориться. Однажды Антон рассказал, что ему нужно принять важное решение, и брюнет посоветовал ему отложить раздумья на потом. Сейчас Попов понимал, как важно было тогда обладать всей информацией, чтобы дать правильный совет, а не его — поспешный. От этого было ещё хуже. Арсений чувствовал себя куклой, без шансов на починку. Да и не хочет он, чтобы его чинили, чтобы учили жить заново без остроумных шуток, философских разговоров и надежного дружеского плеча. Ещё месяц назад Арсения успокаивала мысль, что, выпустившись из ДОМа, они обязательно встретятся, но осознание, что этого никогда не случится, вызывало у него горячие слёзы. Те самые, от которых никак не легчает, а только болит голова и что-то в груди — наверное, сердце. Он попытался подавить рыдания, боясь привлечь ненужное к себе внимание сожителей, а после вспомнил, что в комнате уже давно никого нет. Ещё вчера, после того, как Арсений прочитал строчки, которые разделили его жизнь на «до» и «после», он стал грубым и неконтролируемым. Он помнил, как Шастун крепко его обнимал, гладил по спине и шептал что-то успокаивающее. Дверь неожиданно распахнулась, впустив морозный воздух внутрь. Не успели парни испугаться внезапным гостям, как увидели на пороге запыхавшихся Оксану и Иру. — Ты всё знала! — Ира, предчувствуя громкий скандал, поспешила закрыть входную дверь архива. Попов был очень близко, практически нависал над ней, яростно рыча. Такая напряженная близость удушала, а его крик заставлял сильнее сжимать кулаки, оставляя красные полумесяцы на ладонях. — Ты знала и молчала! Ты знала, что случилось, и ничего не сказала! Я месяц прожил с мыслью, что с ним всё хорошо! А на деле… На деле! Девушка понимала, что без этого не обойдется — он должен был сейчас выкричаться, найти виноватого и думать, что местью всё решит. У неё не было такой возможности. Ира была вынуждена пережить этот ужас сама, копаясь в себе, не находя виновных. Поэтому сейчас девушка с готовностью стала объектом его гнева, покорно принимая всю боль. — Он просил тебе не говорить, — робко попробовала объясниться Ирина, но её слова снова встретил нервный крик. — Хватит! — Арсений резко махнул руками, отчего девушка чуть заметно вздрогнула. — Хватит прикрываться его словами. Он бы так со мной не поступил! И письма ты могла отдать сразу, но не стала, потому что ты ничего не делаешь просто так! Она прикрыла глаза, глотая обиду и рвущиеся наружу слезы. Хотелось тоже, как Антон, его обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но она не сможет. — Я понимаю, тебе больно… — Да! — он даже не дал ей договорить, в очередной раз срываясь. Оксана стояла рядом с подругой, сильно сжимая в руках искрящуюся ткань платья. Девушка видела, что Арсений морально давит на подругу, уничтожая её изнутри. — Арс, прошу, остановись! — слёзно просила Фролова, хватая брюнета за локоть. — И ты — причина этих смертей! Ты это начала! — он продолжал, не слушая никого, кроме себя. —Ты перегибаешь… — мягкий, но уверенный голос Антона привлек его внимание. Арсений замолчал, переводя испепеляющий взгляд на парня. — Думаешь, это всё случилось по моей вине? — девушка глубоко вдохнула, унимая дрожь в голосе. — Думаешь, я хотела смерти лучшим друзьям? Он не кричал. Наоборот, снизил голос до пугающе тихого и задал встречный вопрос: — Да что ты вообще о дружбе знаешь? — его голос дрогнул, выдавая его внутренние терзания. Слеза предательски покатилась по холодной щеке, оставляя блестящую влажную дорожку. Не пытаясь её смахнуть, Ира понимающе кивнула на его вопрос и поспешила покинуть здание. Когда дверь захлопнулась, Оксана уже не трудилась сдерживать свои слезы и обиду на друга. — Зачем ты так с ней?! Ты ничего не знаешь! — Ты говоришь, как и она, — ухмылка брюнета искривилась в оскал, и голос снова перешел на повышенные тона. — А когда я буду знать? Когда я, наконец, узнаю грёбаную правду? — Когда научишься слушать! — не уступала ему девушка, подходя ближе. — Слушать того, кто даже не знает такого понятия, как «правда»? — он указал на входную дверь, подразумевая Иру, а после перевел палец на Оксану и ткнул её в грудную клетку, продолжая. — Или мне тебя слушать? Ты ведь тоже знала! — Оксана беспомощно хватала ртом воздух, пытаясь сформулировать запутанные мысли хотя бы в одно вразумительное предложение, но всё тщетно. Она посмотрела на Шастуна, будто ища поддержки. Брюнет проследил за её взглядом: — Может, и ты знал, просто вы решили меня за дурака держать? — Я-то тут причём? — Антон не ожидал, что Попов сделает такой глупый вывод, но переубедить его уже было невозможным. Арсений будто медленно терял рассудок. — Нет, серьезно… Я будто в цирке, и передо мной разыгрывается совсем не смешная сценка. — Что ты несешь вообще? Тебе помочь пытаются! — Я не хочу ничьей помощи! Я хочу, чтобы сейчас все эти, — он пальцами изобразил кавычки в воздухе. — Так называемые друзья исчезли из моей жизни! Эти слова резанули Антона по живому. Причиненную брюнетом боль хотелось заменить на любую другую, лишь бы не саднило так в душе. Антон выбрал физическую. — Тебе мало одного опыта исчезновения друзей из твоей жизни? Он видел, что Попов уже замахнулся, и даже не думал двигаться. Он почувствовал сильный удар на левой скуле. На секунду стало легче, но не более. С трудом сфокусировав взгляд, Антон увидел настежь открытую дверь, заплаканную Оксану и темный силуэт, стремительно удаляющийся вглубь снежной метели. Арсений не знал, куда именно идет, просто механически двигался сквозь снежный туман, стараясь как можно быстрее уйти от архива. Сейчас никто не понимал, как паршиво он себя чувствует; хотелось сбежать от всего мира, спрятаться в укромном уголке и окаменеть. Затуманенный рассудок подкинул только одно место, где бы представилась такая возможность. Но перед тем, как направиться в танцевальный зал, Арсений поднялся к бару, который в честь праздника работал круглосуточно. Ну что же, отпразднуем, блять. Он знал, что не выпьет даже бутылки крепленой янтарной жидкости, но ему хотелось залиться ею залпом и обрести столь желанную размытость перед глазами и в голове. Хоть бы на несколько минут заглушить причину боли, которая отравляла его организм, заставляя поступать так импульсивно и неправильно. Алкоголь не помогал, но действовал как снотворное для его уставшего тела. Он остался ночевать в зале, даже не думая идти в апартаменты. Наутро Арсений принял для себя решение не приближаться к друзьям. Решил, что должен поступить, как настоящий мужчина — не выходить из танцевального зала вообще и игнорировать любые контакты с внешним миром. Зал не понадобится ближайшие дня два, а о еде он даже не думал. Не хотелось и привычного утреннего кофе, но он всё равно заставил себя встать с кресла-мешка, чтобы попробовать унять ноющую боль в голове. Арсений подошел к столу, где обычно на серебряном подносе стоял чайник, ложки, сахар и банка молотого кофе. Открыв крышку цилиндрической баночки, он почувствовал резкий пряный запах и поспешно вернул предмет на место. Лучшим вариантом сейчас было впустить морозный воздух и дать комнате проветриться. Запах перегара давил на виски ещё больше, поэтому брюнет открыл центральные окна и направился к двери, чтобы создать сквозняк. На полу у входа он заметил картонную папку с прикрепленным сверху кусочком тетрадной бумаги. «Ты должен прочитать всё». Ему не нужна была подпись, чтобы понять, от кого было это сообщение и что именно забрал из архива Шастун. Сначала Арсений не хотел открывать её, снова читать уже знакомые строчки, видеть улыбчивое светлое лицо, запечатленное на маленькой фотографии в правом верхнем углу дела. Он вообще уже не был уверен ни в чём, но сейчас у него был выбор: либо оставаться в неведении и захлебнуться своим горем, либо попытаться разобраться в жизни друга и, возможно, пролить свет на его убийство. Морально приготовившись, он открыл первый разворот папки. — Что? — он совсем не ожидал, что эта папка принадлежит не погибшему студенту ДОМа.

***

— Сильно болит? После того, как Арсений покинул архив, в комнате остались только Антон и Оксана. Оклемавшись от стресса, девушка почти сразу подлетела к Шастуну, помогая встать. — Нет. Совсем нет, — он ответил ей честно. По сравнению с тем, что Попов наделал с его душой, рана на скуле казалась совсем мелким пустяком. Конечно, когда человек уходит из жизни, не важно, насколько хорошо мы его знали, он становится ближе, чем остальные. Сразу вспоминаются все моменты, связанные с ним, даже те, которые мы бы и не вспомнили, если бы не печальное событие. Обычно мы способны идеализировать и даже оправдывать поступки ушедшего, не подозревая, что это просто наша реакция на смерть. Она как таблетки от аллергии: убирают симптомы, а не саму проблему. Антон хотел дать Попову лекарство хотя бы от первого, но сам пациент не хотел лечения. И парень пока не знал, что с этим делать. Он точно знал, что не оставит его, не даст гробить себя из-за трагедии. Знал, что даст ему перестрадать, а дальше будет пытаться склеивать сердце по частям. Но сейчас ему нужно отбросить всё, что случилось несколькими минутами ранее, чтобы разобраться во всей грязи, что им открылась. Оксана стояла рядом с ним и так же молчала, погруженная в свои мысли. Она не отрывала взгляд от раскрытой на последней странице папки. — Ладно… — она тяжело вздохнула. — Давай уходить отсюда, — развернулась, готовая покинуть здание, но её остановил решительный голос парня. — Нет, погоди. Я с этим ещё не закончил. — В каком смысле? — разворачиваясь на каблуках лицом к нему, спросила Фролова. — В том, что мы как слепые котята. Мы пытаемся хоть что-то узнать, следуя всем подсказкам, и в итоге каждый раз врезаемся в косяк. А сейчас, когда мы в месте, где нам доступна необходимая информация, мы сливаемся, — он активно жестикулировал, осматривая архив. Оксана видела, что он отчаянно хочет разобраться и готов тут всю ночь проторчать. — Что ты предлагаешь? — девушка спросила, уже зная ответ. — Прошерстить все неизвестные фамилии, которые упоминалась в папке Захарьина. Так мы будем хотя бы знать, кто его окружал и как повлиял на… — он остановился на этом слове, опасаясь снова вызвать слезы подруги. Но Оксана точно не из робких. Да, было сложно, но она собрала волю в кулак и откинула эмоции, которые сейчас будут только мешать. — Понятно, — прервала его девушка, чтобы он не трудился подбирать «удобные» выражения. — Я с тобой. — Оксан, ты уверена? — Я в порядке, правда, — засомневавшись в правдивости своих слов, она добавила. — Хотя, кто из нас сейчас в порядке… Оксана прошла вглубь комнаты, снимая такую теплую, но неудобную меховую шаль с плеч, и приступила к изучению содержимого картонной папки. Антон, увидев, что девушка осталась только в открытом платье, заботливо укутал Оксану, как маленького ребенка, в теплый длинный материал своей мантии. — Спасибо, — она позволила себе мягкую улыбку, ведь это действительно заставило её почувствовать себя лучше. — Не за что, — Антон направился к полкам, где, по его предположениям, должны были быть студенты на букву «Ш». Парень не стал перечитывать дело Захарьина ещё раз, вся информация уже была известна из писем, поэтому он предпочёл поискать другие дела, в частности, и своё. Девушка в это время читала часть о знакомстве Нины и Захарьина, одних из лучших учеников двухгодичной давности. На минуту отвлекшись от чтения, она переключилась на Антона: — Тебе Ира рассказывала о Нине? — Нет, но я знаю о ней из писем Захарьина, — парень показался из-за стеллажа и двигался к столу, за которым сидела задумчивая Оксана. — А что? Фролова обдумывала свое предложение перед тем, как высказать вслух. По её напряженному лицу и расфокусированному взгляду было видно, что она быстро пытается сопоставить плюсы и минусы этой идеи. Когда Оксана поняла, что пауза затянулась, то отбросила свои раздумья и подняла взгляд на Антона: — Мы с тобой договорились, что будем шерстить все незнакомые имена и фамилии, связанные с Захарьиным. — И? — непонимающе свел брови Антон. — Я думаю, со знакомыми нужно поступить так же. Я имею в виду даже Иру и Нину. — Зачем? Они были в том же положении, что и Захарьин. Студенты без права выбора, — «А действительно ли всё заключалось в выборе? Как же личный мотив?» — Антон хотел возразить, но не стал, решив дослушать девушку до конца. — Подумай только, они делали все добровольно. Да, иногда они могли наставить оружие в качестве дополнительной мотивации. Но, Антон, невозможно удерживать только страхом такое количество людей в этом месте. Значит, у них была причина работать на ДОМ. Причём, весомая. Ему показалась эта догадка очень логичной, поэтому он сразу включился в работу, отбросив сомнения: — Всё, что мы знаем, это гарантия получения руководящих должностей и пожизненное обеспечение. Оксана внимательно смотрела на парня, понимая, что Антон и Арсений не совсем хорошо ознакомились с написанным в папке: — Вы с Арсом прочитали всё дело? — Нет, пролистали ту часть, которую и так знали из писем. — А зря, — Оксана подошла к парню, указывая на определенную строчку на второй странице папки. — Тут говорится, что Захарьина приняли в ДОМ потому, что он подтвердил свою стрессоустойчивость. Вот, смотри, — она поднесла папку ближе к свету, зачитывая: «После реабилитации в Клиническом центре им. Л. Антон Захарьин сменил род деятельности. Он сделал имя в театрах Сатиры на Васильевском и «Мимигранты». Посттравматического синдрома, депрессий и дезориентации не наблюдалось, что является прямым доказательством его гибкости и стрессоустойчивости», — Оксана дочитала до конца предложения и перевела взгляд на Антона, который стоял за её плечом и параллельно вглядывался в текст. — Значит, когда нас принимали, то брали конкретный случай, где мы себя проявляли подобным образом. — Именно, — Оксана начала нервно расхаживать вперед-назад, стуча по паркету тоненькими шпильками. — А если они знали такие тонкости наших жизней, значит, они играли исключительно на этих «слабых местах». У каждого они есть, только ДОМу нужно было их выведать и понять, как использовать. Последняя фраза стала для Антона регрессивным рычагом. Его сразу отбросило на два года назад, когда он, сидя в большом просторном кабинете с высокими потолками, писал тест для поступления в Департамент объективного мышления, будучи уверенным, что ничего правильнее и надежнее этого места ещё не придумали. — Зачем выведывать, когда можно просто попросить написать? — Антон начал судорожно листать папку в поисках одного конкретного листочка. — Где его вступительный тест? — Что? Зачем? — в секунду Оксана оказалась рядом с Антоном, пытаясь вникнуть в суть его действий. Парень продолжал перекладывать листки, шумно листать страницы в поисках нужного документа и параллельно объяснять девушке: — В тесте мы сами им обо всем рассказали, а они просто проверили эту информацию. «Что Вы считаете приоритетным в своей жизни?», «Если бы Вы могли работать по любой специальности, то какая бы она была?», «Хотите ли вы сделать Ваше хобби профессией?» — помнишь? Мы сами давали им карты в руки при поступлении, а они этим пользовались в своих целях. — Он, наверное, писал о семье и театре, учитывая, что именно они поддержали его идею заняться театральным искусством. — Это ещё хуже. Значит, манипулировали они этим. Где же этот чертов тест!? — от напряжения Антон перевернул папку переплетом вверх и нервно потряс её, в надежде, что необходимый лист сам выпадет. Но вместо этого из папки выпал какой-то предмет и глухо звякнул, коснувшись пола. Это был небольшой пластиковый пакетик, похожий на тот, в который складывали улики при обыске. В нём лежал металлический значок в форме закольцованной змеи, к хвосту которой была привязана оливковая ветвь. — Это символ ДОМа, я прав? Оксана взяла из рук Антона вещицу и начала крутить её в руках, изучая тонкие детали изделия. Она старалась вспомнить, носил ли Захарьин значок когда-то, но не могла понять, видела ли она его вообще. — Да, — ответила девушка Антону и вернула ему пластиковый пакетик. — А откуда он выпал? — Не знаю, но между страниц его не было, значит, из кармана в начале или в конце, — Шастун снова принялся изучать папку. Она ему успела надоесть; полная информации и документов, она совсем не давала каких то конкретных результатов и данных, что напоминало поиски иголки в стоге сена. С карманами ему повезло, так как их было всего два. Занырнув рукой в тот, что был на последней странице, он нащупал ещё два подобных пластиковых пакета. В первом была металлическая массивная зажигалка и две сигареты, завернутые в полоску тонкой крафтовой бумаги. Во втором было письмо — естественно, вскрытое, — из него торчали сложенные вдвое листы бумаги с просвечивающимися чернилами. Шастун нетерпеливо открыл молнию пакета и выудил оттуда чуть скомканные листы. — Что ты творишь?! — Оксана в ужасе приложила руку ко рту. — А что такого? — Антон даже отвлекся на минуту, переключаясь на девушку. — Это всё в пакете для улик, а ты понаставил своих отпечатков! — Окс, мы уже тут всё, что можно и нельзя трогали, так что терять особо нечего, — Оксана вынуждена была согласиться. Они, действительно, провели в этой комнатушке больше двух часов и успели оставить уйму зацепок. Но сейчас парня больше интересовало не это, а содержимое письма. Фролова подошла ближе к свету, шурша подолом нарядного платья, стараясь прочитать послание друга. В сердце снова кольнула боль скорби. В её сознании, когда они с Шастуном разбирали дело погибшего, Антон Захарьин был просто её одногруппником, застреленным при неясных обстоятельствах, и она просто старалась найти разгадку. Но когда она увидела знакомый неразборчивый почерк, то вспомнила, что работает над делом друга. Того, кто всегда относился с серьезностью к её словам, не давая другим подшучивать над ними, того, кто всегда был к ней добр и честен, того, кто стал ей хорошим собеседником и другом. Люди часто склонны давать всему срок. Жизни, дружбе… Даже любви они отмеряли три года. Но эти явления измеряются далеко не календарями, а чувствами. Поэтому Оксана могла смело назвать Захарьина другом, потому что чувствовала эту незримую нить понимания, солидарности и поддержки, которая пронизывала их отношения. Ей было легко впустить его в свою жизнь, потому что он не ломился к ней в душу, а вежливо постучал и сказал, что останется на пороге, пока она не даст разрешения войти. Мягкость. Это ей запомнилось из их недолгой, но такой приятной дружбы. И как же она хотела частичку этого уютного спокойствия обратно в свою жизнь. — Данте? — Антон уже давно распаковал письма и старался прочесть их содержимое, пока Оксана застряла в своих размышлениях. Голос шатена привлек её внимание, она оторвалась от созерцания воображаемой точки на листке, сморгнула нахлынувшие видения из прошлого и принялась за прочтение, вникая в смысл слов парня. — Серьезно, мы что, в романе Дэна Брауна? Для Фроловой сокрушения Антона были непонятными до тех пор, пока она не пробежалась взглядом по первым строкам письма: «Так, видел я, вся искрилась огнями Восьмая глубь, как только с двух сторон Расщелина открылась перед нами». — Как ты узнал, что это Данте? — Оксана была из тех людей, кто больше любит читать как раз романы Дэна Брауна, а не изучать все источники для его написания. — Изучал его в универе, — пожал плечами парень, вспоминая, как рассказывал эту же историю Арсению, когда они работали над отрывками для пьесы с Ляйсан. — Экономист, изучающий литературу… — скептически приподняла бровь девушка, растягивая губы в легкой ухмылке. Стиль и манера поведения Антона не производили впечатления человека читающего, хотя становилось ясно, что он образован, стоило ему заговорить. Но всё же было странно осознавать, что Шастун гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд. — Мне было скучно, — отмахнулся парень и перевел свое внимание на листы, которые продолжал держать меж пальцев. — Только вот не похоже, что Захарьину было скучно, когда он погрузился в его творчество. Он делал это целенаправленно. — С чего ты взял? — Он переписал несколько текстов, — Антон перекладывал листы из руки в руку, рассматривая каждый из отрывков. — И что-о? — за эти несколько часов, проведенных вместе с Шастуном, Оксана частенько ощущала себя Сережей, который требует объяснений и скептически относится ко всей информации. — Если бы он действительно любил «Божественную комедию», то таскал бы с собой сборник, а не переписанные… Мысли Антона бежали впереди паровоза, а она не успевала за их ходом. Шастун подошел ближе к столу, на котором лежала всё та же раскрытая папка, зажигалка с парой сигарет и значок ДОМа. Парень разложил вещицы в пластиковых пакетах перед собой и кинул к ним распечатанное письмо. — Окс, взгляни на эти вещи. Девушка подошла к столу, разглядывая каждую из личных вещей и пытаясь понять, что так сильно обеспокоило Антона: — И что с ними не так? — Не знаю, как Захарьин, а вот я без зажигалки и пачки сигарет никогда на улицу не выйду. — Он тоже никогда их не оставлял. — Вывод? — Эти вещи были при нём в тот день, — наконец, эмоции уступили место рациональному мышлению, и девушка стала соображать быстрее. — И, согласись, переписанные тексты комедии не то, что он носил бы каждый день. Значит… — Он был готов, — сердце Фроловой забилось быстрее, оббиваясь о ребра. Она могла слышать каждый его удар и свое судорожное дыхание. Чем больше они копали, тем больше шокирующих умозаключений делали. — Более того, его предупредили, — безумная, но такая логичная и очевидная догадка появилась у него в голове. — Кто мог его предупредить? — девушка растеряно перебирала варианты в голове. — Ищи фамилии на букву «О», — сказав это, Антон рванул к стеллажу просматривать все отсеки с заведенными делами. Оксана оставалась неподвижной. Она старалась как можно быстрее вспомнить всех, чья фамилия начинается на «О», но единственная, которая снова и снова приходила ей на ум, была.... — Óгурев? — она вскрикнула от недоумения, и, когда ответа не последовало, девушка направилась вслед за Антоном, продолжая задавать вопросы. — Ты в своем уме? Парень со скоростью света передвигал папки одну за другой, ища фамилию преподавателя и параллельно поясняя: — Подумай сама: Захарьин больше всех доверял именно ему. Он тысячу раз упомянул, что не стоит даже ставить его слова под сомнение. Более того, Виктор Анатольевич — его куратор. Конечно, у него есть мотив защищать своего студента. Услышав полное имя учителя, Оксану будто током ударило. — «Как ты уже поняла, Виктору не удалось меня спасти», — процитировала девушка строчку из прочитанного ранее письма. Антон сразу среагировал на её голос. Он моментально отложил поиски и обратился к ней. — Что ты только что сказала? — Сегодня я вошла к Ире в комнату, а она сидела вся в слезах и читала письмо от Антона. Оно начиналось с этой фразы, — несмотря на бурю эмоций, Оксана мыслила и изъяснялась предельно ясно. — Значит, Óгурев причастен к этому всему. Нам нужно немедленно найти дело. Тонкими пальцами девушка вынимала практически каждую папку, проверяя начальную букву фамилий. Управляющие, наверное, знали это место вдоль и поперек, раз им не нужны были элементарные разделители секций. Сейчас бы они очень пригодились… — с усталым вздохом мысленно проговорила Оксана. — Нашёл! А, может, и не пригодятся… Девушка сразу отбросила папку, которую держала в руках, и подбежала к взволнованному Антону. Парень не открывал папку, пока девушка не встала рядом. Он отдавал себе отчет в том, что сейчас они — команда, поэтому даже такая мелочь, как прочтение важного документа, не могла пройти в одиночку. Оксана села за стол, настраивая настольную лампу, чтобы им обоим было удобно читать. Антон последовал примеру девушки, садясь около неё. — Давай покончим с этим, — вдохнув поглубже, они оба погрузились в чтение. «Огурев Виктор Анатольевич. Возраст: 42 года. Город: Санкт-Петербург. Цвет глаз: серый. Болевые точки: студенты под кураторством: Антон Захарьин, Ирина Кузнецова, Нина Князева». — Они его болевые точки? — Оксана в шоке оторвала взгляд от листа, переводя его на Антона, который, видимо, не понимал серьезность этой детали. — Ну, это логично, они же его… — Антон немного замялся, так как понимал, что слово «студенты» звучит не так убедительно, как он предполагал. — Его кто? Дети? Семья? Родственники? — Оксана загибала пальцы, перечисляя всех, кто мог прийти ей в голову, как весомые болевые точки. — Безусловно, они его студенты, и он их ценит, но неужели они значат больше, чем… Ну, не знаю… Жена. Дети. Его дети. — Может, он и не был женат, — жестом остановил он Оксану и добавил. — Зачем мы гадаем, если можем просто посмотреть? Перевернув страницу, они не нашли кратного рассказа о личной жизни учителя, но нашли вырезку из газеты, которая лежала в отдельном файле и достаточно лаконично и ясно всё поясняла. «Семья известного психолога и исследователя в области эмоционального интеллекта погибла в пожаре в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября», — гласил заголовок статьи. На фотографии была изображена молодая семья: красавица-жена с блондинистыми крупными кудрями, маленькая девочка, сидящая на руках у высокого улыбающегося мужчины. Последнего можно было узнать только по морщинкам у губ, где раньше была лучезарная улыбка. На фотографии Óгурев казался намного моложе. Даже не так. Он казался живее. Ребята даже не стали ничего друг другу говорить, только кратко переглянулись и продолжили изучение статьи. Дальше было хуже. В отрывке было упомянуто, что, по словам экспертов, причиной пожара был не несчастный случай, а целенаправленный поджог. Год спустя, Óгурев покинул свое рабочее место в исследовательском центре, и о его дальнейшей судьбе ничего неизвестно. Оксане было, мягко говоря, не по себе, пока она читала историю Виктора Анатольевича. Она даже не представляла, что тому пришлось пережить, чтобы взяться за преподавание. Это требовало титанических усилий, и чем в итоге всё обернулось. Двоих из его студентов уже не было в живых. У Оксаны были мысли, почему случилось именно так, но она решила сейчас отвлечь и напарника, задав вполне логичный вопрос. — Есть предположение, почему о нём ничего не известно после трагедии? — Антон продолжал изучать дело, просматривая страницу за страницей, параллельно отвечая девушке: — Ты хотела сказать не «предположение», а «факты»? — Антон оторвался от бумаг и повернулся к ней. — Потому что я уверен, что после случившегося его позвали преподавать в ДОМ. А может, и хуже… — Антон видел, что девушка мысленно догадывается, о чём он хочет сказать, но так же видел и то, что она даже не хочет эту мысль развивать. Шастуна начинало это раздражать. Оксана хотела видеть хорошее во всём, но иногда она оправдывала уже безнадежные ситуации. Именно это в ней и побудило его закончить мысль. — ДОМ мог подстроить пожар. Фролова резко зажмурила глаза и подняла руки в защитном жесте, сразу пресекая этот разговор: — Так, Антон, давай не заигрываться в детективов. — Тебе напомнить, кого тут застрелили?! — он уже успел пожалеть о своем порыве, поэтому поспешил реабилитироваться. — Прости… Я лишь говорю о том, что нам не нужно строить догадки. Давай просто спросим у самого Óгурева. У девушки тоже сдавали нервы от напряжения. То хладнокровие, с каким она пыталась найти ответы на вопросы в этом здании, улетучивалось. Она тоже начинала пылить. — О да! Давай устроим интервью на тему его погибшей семьи, когда он на днях потерял своего студента. — Будто бы у нас есть выбор… — Антон развел руками, всем своим видом показывая, что больше тут не задержится. Этот день ведь должен был быть праздником, а стал сущим кошмаром. Шастун носился с делом Óгурева, расставляя все папки на места, и только перед выходом он положил в карманы сигареты, зажигалку и переписанные отрывки Данте. Антон последний раз прошелся взглядом по комнате и повернулся к Оксане, мягко проговаривая: — Нам больше не стоит оставаться здесь. Я не готов сейчас читать про кого-то ещё. Она устало кивала головой, соглашаясь с его решением. — Пойдём отсюда. Они оба переступили порог архива, плотно закрывая за собой ящик Пандоры, через который могут просочиться одни неприятности. Метель немного поутихла, но порывистый ветер всё ещё разбрасывался хлопьями белого чистого снега. Дорожки замело, и Оксане было трудно идти на своих высоких каблуках. Поэтому первым шёл Антон, оставляя глубокие следы, по которым шагала девушка. Он так и не забрал у неё мантию, не желая, чтобы она замерзла по пути к колледжу. Сам он холода почти не чувствовал, его только отрезвляла резкая прохлада, которая пробиралась под его хлопковую рубашку и охлаждала его разгоряченную от стресса кожу. Ребята шли молча до самого учебного корпуса, им нужно было время подумать, переварить всё, что на них свалилось за считанные дни. Оксана первая нарушила тишину, когда они практически дошли до учебного здания. — Почему мы идем в колледж? Он же может быть на празднике. Антон пожал плечами, вспоминая, что это единственное место, где он всегда мог застать преподавателя. Поэтому без сомнений ответил: — Он обычно не покидал свой кабинет вплоть до вечера. — Да, но сегодня Новый год… — девушка вспомнила о празднике только сейчас. Синее пышное платье уже не казалось таким праздничным, прическа слегка растрепалась, а вечерний макияж потёк от слёз. Праздником и не пахло. Но на часах было двадцать минут двенадцатого, а на улице никого, кроме них. Лишь яркие новогодние декорации и огни, что кричали о том, что сегодня наступит новый год, который сулил им одну сплошную неизвестность. — Согласен. Но, в любом случае, лучше проверить. Если не найдем его там — заглянем в Бальный зал. Здание всегда было открыто, только аудитории были заперты на ночь. Антон знал об этом, потому что не раз пробирался вечером на крышу. На высоте ему всегда думалось легче, он был далеко ото всех. Смотрел на ДОМ, как на миниатюрный макет, и наблюдал за обитателями этого места. И сейчас, когда они поднимались на нужный этаж, Антон боролся с желанием подняться наверх и закрыться в своих неспокойных мыслях. — У него открыто, — её шепот вернул парня с крыши в реальность. Он сморгнул нарисовавший образ своего спокойствия и сконцентрировался на открытой двери, из которой лился тусклый свет настольной лампы. Перед тем, как войти в класс, Оксана легонько постучала в дверь, но ответа так и не последовало, поэтому она толкнула её и вошла внутрь. Антон на автомате следовал за ней, ожидая увидеть то, к чему они готовы не были. Но в комнате было пусто. Бумаги хаотично лежали на столе. Такое впечатление, что преподаватель вышел на минуту, даже не трудясь закрыть аудиторию, и скоро вернется и все им сможет объяснить. Поэтому они, не сговариваясь, присели на край парты, ожидая Виктора Анатольевича. Просидев в полной тишине около минуты, Антон увидел в их ожидании возможность выйти на несколько минут, проветриться и, может, даже выкурить одну сигарету. Он не курил уже около трех часов, и это сказывалось на его и так беспокойном разуме. Тем более, что-то в этом кабинете не давало парню покоя, он перекладывал это на излишнюю нервозность и недостаток никотина в легких. — Я сейчас, — Антон подорвался с края парты и направился к двери, но звонкий голос Оксаны заставил его притормозить. — Стой. Ты куда? — Оксана тоже встала с крышки парты и обеспокоено взглянула на парня. Антон видел, что она не хочет, чтобы он уходил. Она была напугана. И он не мог её в этом винить, ведь чувствовал то же самое. Но острая необходимость побыть одному перевешивала его переживания. Шастун подошел ближе к девушке, отчего она теперь казалась ещё меньше, дыша парню в ямочку между ключицами. Захотелось её обнять, сказать, что всё будет хорошо и незачем больше переживать, но вместо этого он легко положил руку ей на плечо и заботливо проговорил: — Если я не покурю ещё минуту, то сойду с ума. Я ненадолго, — он приободряющее погладил её плечо большим пальцем, отчего Оксана почувствовала себя защищенной. Она сразу вспомнила Сережу, с которым она испытывала это чувство всегда, независимо от обстоятельств. Ей захотелось к нему, в безопасность. Настроившись на то, что Антон вернется быстро, она согласно кивнула: — Ладно. Только не долго, — она нашла в себе силы немного улыбнуться. Антон ответил тем же и через секунду покинул комнату. Оксана осталась одна. Со следующей секунды она не могла найти себе места. Она ходила вокруг парт, начала двигать стулья, чтобы каждый стоял на одинаковом расстоянии от парты, принялась за чтение названий книг, что стояли на полке. Она понимала, что для неё время тянется в два раза медленнее, чем для Антона, понимала, что он, скорее всего, не успел даже подкурить первую сигарету, понимала… Но ничего не могла с собой поделать. Шорох подола платья и стук тонкого каблука был единственным звуком в аудитории. Она отвлекалась на него, абстрагируясь от завывания ветра за окном. Девушка старалась чем-то занять руки, чтобы время ожидания прошло быстрее, она направилась к учительскому столу посмотреть, чем занят был преподаватель до своей отлучки. Бумаги находились в творческом беспорядке, который, кстати, был совершенно не присущ педантичному перфекционисту Виктору Анатольевичу. Оксана взяла первое попавшееся, что лежало в этой кипе, и постаралась вникнуть в суть написанного. Этот документ напомнил Оксане распечатанные денежные переводы, которые обычно получают при выписке из отеля. Отправителем выступал сам Виктор Анатольевич, а получателем… Быть того не может. Оксану бросило в холодный пот, руки затряслись, а взгляд потерял фокус от стремительного прилива крови. Она плотнее сжала лист, будто это могло помочь ей разглядеть фамилию. Когда она десятый раз пересмотрела написанное, могла со стопроцентной точностью сказать, что получателем была Нина Князева. Оксана не поверила своим глазам. Более того, она не поверила в логичность такого трюка. Тут что-то должно быть не так. Девушка кинулась посмотреть на дату в левом нижнем углу документа. Перевод был сделан примерно полтора года назад. Это многое объясняло. Но никак не объясняло того, зачем вообще делать перевод на карту своей студентки. На карту, которой у них, по сути, нет. Ведь после поступления у них забрали любые средства связи, учитывая и связь с банком. Карты студентов были заблокированы на время обучения, так почему же Нина имела к ней доступ? Оксана осмотрелась, убедившись, что никого в комнате нет, и переместилась за стол преподавателя, начав упорядочивать бумаги по датам, чтобы найти связь между ними всеми. Самая старая бумага была двухлетней давности: на ней были обозначены три суммы в сто тысяч долларов, а напротив них — три номера банковских карт. С каждым новым документом счет пополнялся. Имена и фамилии отсутствовали вовсе. Девушка, наконец, дошла по хронологии до записи, где обозначались данные Нины. Напротив каждого номера стояла сумма в пять тысяч, а потом, на следующих документах… Обозначалось всего два номера. А сумма Нины разделилась между двумя получателями. Естественно, у Фроловой были догадки, но ей не хотелось в них верить, пока они не будут подкреплены фактами. Она продолжила складывать бумаги дата к дате и, в конце-концов, спустя минут пять беспрерывной сверки банковских документов, она дошла до суммы в один миллион на каждом из двух счетов. Разгребая кипу бумаг, она пришла к очевидному выводу, что эти документы не были официальным подтверждением банка, это была отчетность. Очень четкая и достоверная, но конфиденциальная, раз Óгурев не указывал имена на каждом листе. Но Оксане не давало покоя то, что на одном документе всё-таки было обозначены данные конкретного человека. Значит, и у других двоих они должны быть. Оксана умом понимала, кто должен быть обладателями этих денег, но всё равно искала подтверждения. И первое ей попалось на глаза совершенно случайным образом. Увидев следующую по хронологии отчетность, Оксана резко выдернула лист, из-за неосторожности движения она порезала им палец. По краю белоснежного листа отобразилась маленькая, еле заметная, полоска крови. Девушка на автомате взяла этот лист, но переведя взгляд от алой дорожки на содержимое, она увидела заветные буквы напротив долларовых сумм. Антон Захарьин. Миллион двести пятьдесят. Оксане не нужно было знать третью фамилию, чтобы сказать, кто был последним получателем, но все же она взяла последний лист со стола и положила его сверху на стопку бумаг, как последний пазл, который завершает картину. На нем был указан только один номер карты, на счету которого висела сумма в два миллиона пятьсот тысяч долларов. Оксана с нервным вздохом отклонилась на спинку стула и прикрыла лицо ладонями. Ей резко стало нехорошо, внезапно накатившая духота сдавливала её легкие, а уставшие от плохого освещения глаза бегали из стороны в сторону, не в силах сконцентрироваться на каком-то предмете. Девушка подбежала к окну и распахнула его, насколько это было возможным. Морозный воздух ворвался в помещение, окутывая дрожащее от стресса тело девушки. Холод отрезвлял её беспокойный разум, успокаивал оголившиеся нервы и понемногу унимал тремор рук. Оксана дышала глубоко, обхватив свои плечи руками. Взгляд её больше не метался, а стал практически стеклянным. Мозг изо всех сил старался складывать общую картину по маленьким кусочкам, но получалось очень плохо. Только один вопрос, вертевшийся на кончике языка, заставлял её думать снова и снова. Почему? Этот вопрос относился ко всему. Почему Óгурев вел счета студентов? Почему у студентов вообще были счета? Почему Óгуреву нужно было заниматься этим сейчас? Почему имя студента проявлялось в отчетности, когда… Стоп. И снова методом интроспекции* Оксана выудила из подсознания подсказку. Имя и фамилия получателя появляется в отчетности только когда он… умирает? Не хотелось в это верить, но сегодня она была готова разубеждать себя сотни раз, лишь бы докопаться до истины. Период, когда пропала Нина, она не знала, но Захарьин… Потерев холодные ладони, она мысленно пообещала себе сохранять спокойствие и трезвость рассудка. Они узнали о его смерти только сегодня. Ещё с утра они думали, что он в ДОМе, выполняет какое-то поручение, по каким-то причинам избегает друзей, но никак не могли предположить, что его уже не было в живых. Глубоко вдохнув, Оксана принялась за поиски бумаги, на которой раскрывались данные Захарьина. Документ был датирован третьим ноября. То есть… Спустя три дня после Хэллоуинского бала. — Господи… — тихо проговорила Оксана, в ужасе прикладывая ладонь ко рту. Ей не верилось, что смерть её друга измерялась в полтора миллиона. Оксана почувствовала, как её щека в секунду стала влажной. Она не осознавала, что плачет, но продолжала стирать холодными подушечками пальцев горячие слезы. Девушка смотрела на документ, датированный первым января наступающего года, и взглядом прожигала выведенные буквы имени и фамилии своей подруги. Неужели Ира сделала… это… ради денег? Фролова очень хотела разозлиться, найти виноватого и заставить его страдать за содеянное. Но она пообещала себе быть рассудительной. И разум сейчас подсказывал ей, что виновной не могла быть Кузнецова. Конечно, реакцию на смерть друзей она не брала в расчет, только сухие факты. Девушка закрыла глаза и начала наносить на свою ментальную карту аргументы. Первое: если бы это действительно было бы планом Иры, то она бы не раскрывала свои данные. Второе: на этих документах обозначены только… смертники. Третье: Óгурев. Именно преподаватель вел этот учет, и только он один был отправителем денег. Значит, затея его. Но и он не может быть убийцей своих студентов. Почему? Банально, но факт: он обеспечивал их, значит, в какой-то мере, был привязан. В средствах он, видимо, не ограничен, если мог делить такой огромный доход между тремя людьми. И, что немаловажно, эти трое доверяли ему, как никому другому. Значит, на то есть причина. Какая? Пока неизвестно. Оксана резко открыла глаза, обрывая свою логическую цепочку. Девушку бросило в холодный пот. Пытаясь выявить подозреваемых, она совсем забыла о детали, которая существенно меняла всю картину. В этих документах обозначены данные смертников. Ира там на последней странице. Господи, где она сейчас… Нужно было срочно найти Антона. Оксана рывком поднялась с места и кинулась прочь из аудитории.

***

Ещё даже не добравшись до входа на крышу, Антон уже достал сигарету и попытался её поджечь. После нескольких неудачных попыток он нервно вкинул свою зажигалку в карман и достал из другого металлическую зажигалку Захарьина. Маленький огонек появился после первого же чирка. Антон медленно затянулся, впуская в легкие живительный никотин. Странно, что вещь, которая, по сути, убивала организм, по факту — его восстанавливала. Туман мыслей постепенно рассеивался, сменяясь тяжелой пеленой в легких. Первый выдох Антон сделал, поднявшись на свое личное место отдыха. Холодный порывистый ветер стремительно развеял въедливый дым, смешивая его со снегом. Наблюдая, как маленький рой снежинок аккуратно ложится на белый снежный ковер, Антон вспомнил о вечере, который он провел с Арсением под стеклянным куполом танцевального зала. Тогда был сильный снегопад и теплый стаканчик чая в замерзших руках. Только сейчас, выбравшись из водоворота стремительно развивающихся событий, Антон позволил себе мысль о нем. Если факт о смерти Захарьина нанёс Антону сильный удар, то Арсения он просто убивал изнутри. Шастун понимал его и хотел всеми силами помочь справиться с этой утратой. Антону хотелось поговорить с другом, дать ему выплакаться. Дать ему хотя бы призрачную надежду на то, что все будет хорошо. Может, не сразу, не в ближайшее время, но всё обязательно будет хорошо. Антон искренне в это верил. Он мысленно пообещал себе, что, как только они с Оксаной поговорят с Óгуревым, Антон обязательно найдет Арсения и на этот раз не позволит ему отталкивать себя. Даже если потребуется, он сможет принимать удар за ударом, пока тому не станет хоть на долю секунды лучше. Шастун не понимал природу своего желания быть с ним рядом. Он уже не первый раз замечал, что его тянет к этому человеку, который был для него полной загадкой. Раньше Антон перекладывал эти порывы на хорошее общение, заинтересованность и многие другие обычные вещи, которые возникают при построении дружеских отношений. Но сегодня что-то было не так. И Антон бы рад сказать, что это — элементарное сочувствие, но себе он мог ответить честно, что у него сочувствие проявляется по-другому. В таких ситуациях он обычно старается не трогать человека с его горем, потому что знает, что в данный момент чувства несоизмеримы, и своей поддержкой и иллюзорным пониманием он будет только добавлять боли страдающему. А тогда, находясь в архиве, освещаемом только светом настольной лампы, он мог чувствовать каждой клеткой своей души всю скорбь брюнета. Когда он обнимал его дрожащее тело, то каждый всхлип и приглушенный крик Арсения отдавался эхом у него в сердце. И хотелось сделать всё… Всё, что угодно, лишь бы забрать у него боль. Эта регрессия настолько поглотила Антона, что ему начало казаться, что он слышит эти звуки прямо сейчас. Его уставший разум конкретно начинал его подводить. Антон выпустил последний клуб дыма и нервно тряхнул головой, чтобы прогнать навязчивое видение из своей головы. Но звуки никак не стихали. Антон не на шутку начал переживать за свое психическое здоровье. Он хотел убедиться, что это просто последствия сильного переутомления и стресса, и решил пройтись в сторону звука, который, по его предположениям, был отголоском его пошатнувшейся нервной системы. Антон выбросил окурок и аккуратными шагами направился на звук. Даже если бы Антон старался скрыться, у него бы не вышло — снег под ногами громко скрипел, выдавая его местоположение. Он шёл медленно, всхлипы становились громче и отчетливее, что даже стали проясняться слова. — Знала бы ты, как я скучаю по вам. Мне так хочется вас увидеть. Правда, я не знаю, как буду смотреть вам в глаза… Антон был рад осознать, что он ещё в здравом уме, но его совсем не устраивало то, что кто-то стоит на парапете крыши школьного здания. Человек в черном длинном пальто говорил с кем-то по телефону. Только вот разговор этот не был похож на диалог двух людей. А, скорее, одного потерянного человека со своим прошлым. — Я правда старался как-то исправить всё то, что произошло у меня в жизни, — человек на парапете плакал в трубку. — Но я… По-моему, я сделал только хуже, дорогая. Антон старался приближаться намного медленнее, чтобы не спугнуть говорившего, но минутой позже он осознал, что он его даже не слышит. — Почему я не в силах защитить тех, кто мне дорог? А я так старался, милая. Они были для меня смыслом жизни, когда я потерял вас… Они по сей день — мой смысл. Поэтому я сделаю всё, чтобы хоть кто-то не пострадал от меня. На этот раз я поступлю правильно. Антон продолжал двигаться к темному силуэту, вслушиваясь в грустную речь и дрожащий голос, который казался ему очень знакомым. Но он помнил его совершенно другим: уверенным, размеренным, убедительным. Таким, который может удержать внимание аудитории на тридцать человек; таким, который беспристрастно попросит взять пистолет и выстрелить в другого студента. — Виктор Анатольевич? Антон не мог двинуться с места. Он ожидал увидеть здесь даже Арсения, но точно не преподавателя основ психо-социального анализа. Учитель медленно опустил старый кнопочный телефон и повернулся лицом к своему студенту. Его глаза были красными от слез, а жилистые руки немного потряхивали от напряжения. Он ничего не говорил, просто смотрел на Антона и глубокого дышал, стараясь унять дрожь в голосе и хоть немного вернуть ему былую уверенность. Шастун смотрел на преподавателя и не знал, что и делать. Он помнил, что Захарьин доверял любому решению мужчины, но сейчас тот не выглядел здоровым. Скорее раздавленным и измученным. Парень решил задать любой вопрос, который взбредет ему в голову, чтобы учитель сказал хоть слово. — Что вы тут делаете? Он грустно улыбнулся. По его щеке скатилась ещё одна слеза, но он все же ответил. — Пытаюсь хоть раз в жизни поступить правильно, Антон. Парень медленно двигался ближе к парапету, удерживая зрительный контакт с преподавателем. Шастун смотрел в стеклянные от слез голубые глаза и видел в них все отчаянье и безысходность, которые только мог испытывать живой человек. — С чего вы взяли, что этот вариант — правильный? Óгурев почему то улыбался. Нет, его улыбка была не безумной, наоборот, будто он понимал чуть больше студента, стоящего напротив, но предпочитал вести с ним диалог, а не наставлять. — С того, что таким образом я спасу другого человека. Я уже достаточно много потерял близких людей, — Óгурев закрыл глаза и медленно выдохнул, снова возвращая контроль над своими эмоциями. — Больше не хочу. — Кого же Вы хотите спасти своей смертью? — Твои версии?

***

Оксана бежала со всех ног к выходу из школы. Туфли ей несносно давили, поэтому она сбросила их по дороге на центральной лестнице. Это существенно ускорило процесс. Когда девушка открыла парадную дверь, то никого не обнаружила. Она была уверена, что Антон вышел покурить именно сюда… Куда же ещё? Фролова растерялась. Её целью было найти Шастуна и направиться на помощь Ире, которая была далеко не в безопасности. Девушка шагнула чуть вперед, чтобы осмотреться вокруг, но площадка по-прежнему пустовала. Сбитое от бега дыхание в разы участилось. Она нервничала от собственной беспомощности. Ну почему сегодня всё складывается против неё? В попытках отдышаться и успокоиться Оксана закрыла веки и запрокинула голову вверх, прикладывая руки к грудной клетке. Когда она открыла глаза, то заметила на крыше здания человека. — Черт! — выругалась Оксана и кинулась обратно в школу. Пока девушка бежала на крышу здания, обжигая горло и легкие сбившимся дыханием, она обрабатывала всю информацию, полученную за этот вечер. Óгурева не было в кабинете. На столе — куча отчетностей о переводе больших сумм денег. Антон не возвращался больше десяти минут. Значит ли это, что он увидел там Óгурева, который хотел покончить с собой? Оксана резко остановилась перед входом на крышу. Внезапная догадка сработала, как стоповой рычаг для её ног, и она застыла в немом шоке. Пазл, которого так недоставало, чтобы получилась целостная картина, наконец нашелся в её сознании. Ире не угрожала опасность. По крайней мере, не сейчас. Её имя появилось в отчетности потому, что Óгурев закрывал свои дела перед уходом. Больше медлить было нельзя. Оксана резко толкнула тяжелую дверь и вошла на крышу, без страха и тени сомнения ступая босыми ногами на холодный, еле тронутый белый снег.

***

— Твои версии? — он говорил так спокойно, будто не стоял на парапете в полуметре от своей погибели. Óгурев хотел посмотреть, хорошо ли он смог научить своих студентов. Сейчас это было его личным обезболивающим. Преподаватель терпеливо ждал, когда Антон отметет свои переживания и начнет активно думать. Но ответ от него он так и не получил. Внезапно дверь на крышу с грохотом распахнулась, и взору предстала запыхавшаяся девушка. Её красивая когда-то прическа сейчас спутанными локонами обрамляла лицо и плечи. Она придерживала свое синее искрящееся платье, опасаясь упасть из-за длинного подола — высокие каблуки так и остались лежать на центральных ступеньках учебного заведения. Оксана чувствовала легкое покалывание на стопах от холода и царапин, которые она успела получить, но это не имело значения. Все, на чём она могла сосредотачиваться, был преподаватель, который так хотел защитить своих детей. Учителя часто называют их своими детьми, потому что привыкают. Для них ученики занимают огромную часть сердца, становятся частью негласной семьи, настоящими детьми, которых у них, возможно, никогда и не было. И учителя всегда помнят своих детей, даже когда дети их забывают. Нина, Антон и Ира были как раз той неотъемлемой частью существования Óгурева. Но он так и не смог сделать главного — уберечь от жестокого мира, в котором они все старались выжить. В уголках ярких голубых глаз девушки скопились слезы. Сейчас она понимала преподавателя. Для неё стало ясно, почему ребята так слепо ему доверяли и были готовы понять и принять любое его решение. Он слишком их любил, чтобы подвергать малейшей опасности. Оксана быстро двигалась к Óгуреву, уверено проговаривая: — Она Вам не простит. Этим решением вы просто убьете её. Разве она не достаточно настрадалась? — Оксана остановилась напротив преподавателя и заглянула ему в глаза. — Поэтому я и хочу облегчить ей жизнь. Сейчас вы не понимаете, как моя смерть повлияет на это… — Так объясните, — Оксана резко его перебила. Она знала слишком много, поэтому эти стандартные фразы на неё уже не действовали. — Я знаю про счета. Я всё упорядочила. Óгурев не уставал поражаться настойчивости и догадливости девушки. Он был точно уверен, что она ещё проявит себя. Жаль, он этого момента не застанет. — Какие счета? — спросил Антон преподавателя. Вместо него ответила Оксана. — При прохождении первой сессии студент получает так называемый «стартовый капитал» в размере ста тысяч. — Сколько? — шокировано спросил Антон. Когда он понял, что не ослышался, снова обратил внимание на Оксану, которая будто гипнотизировала взглядом Óгурева. Она будто старалась заглянуть ему в душу, прочесть мысли. Она продолжила говорить, преподаватель продолжал слушать: — Получают не все студенты, как я полагаю. Лишь те, кто под кураторством. А когда один из студентов покидает школу, его капитал делится на остальных. Виктор Анатольевич глубоко вздохнул, устало прикрывая глаза. Студентка знала достаточно, даже не было смысла скрывать. Он и не собирался, но, как мог, оттягивал момент. Ему было сложно снова вспоминать о былых временах его преподавания. Ему сейчас вообще всё давалось трудно — он еле стоял на ногах на ненадежном парапете в шаге от обрыва. Можно было легко покончить с этим разговором, но он предпочел ответить. — После того, как отбор первого семестра закончен, каждый преподаватель берет под свое руководство трех студентов. Он дает им задания, он их проверяет, он им платит, но он же их и наказывает. Несмотря на свой огромный опыт работы в ДОМе, два года назад я впервые взял кураторство. Мне захотелось это сделать из-за них. Нина, Антон и Ира, — называя их имена, он улыбался, но предательские слезы выдавали его мрачные мысли. — Уникальные люди — в них не было стремления завоевать все деньги мира, получить диплом с отличием, нет… У них была жажда знаний и очень много человечности. Они видели мир по-иному. Для них он был немного масштабнее, поэтому они и справлялись с заданиями. Но я понимал, что система ДОМа этого не подразумевает. Теплая улыбка ушла с его лица, оставляя только горечь от потери своих воспитанников. — Когда я стал их куратором, то почувствовал облегчение от того, что их никто не тронет. Моя опека предполагала их безопасность, но, как оказалось, только на время. Потом начальство заметило за мной мягкость к этим детям и принудило давать им задания сложнее. Я правда пытался приносить им как можно меньший ущерб. — Как именно? — подключился Антон. — Например, патроны в том пистолете, что направила на тебя Ира, должны были быть настоящими. Но я заменил их. Он закрыл глаза, воскрешая в своей памяти момент, когда Ира узнала о его плане. Она, как ураган, залетела в его кабинет без единого стука или приветствия. Она знала, что к нему может зайти в любое время суток и без формальностей, но обычно она всё равно была вежлива. А сейчас она пренебрегала своими внутренними правилами этикета. Ей было плевать. Она помнила, о чем просил преподаватель. Помнила, на что он её мотивировал. И она была готова пожертвовать другими ради безопасности оставшихся близких: Óгурева и Захарьина. Поэтому когда она осознала, что только что не натворила, девушка направилась к преподавателю. Виктор Анатольевич подозревал, что Ира будет в ярости, но подготовиться все равно не успел. В его голове раздался звонкий голос Иры. Он будто слышал этот голос со стороны, но не мог его контролировать. Диалог, который состоялся у них примерно три месяца назад, снова проигрывался в его голове, как старая звукозапись. «— Весь этот пятиминутный ад, который потрепал мне нервы, видимо, на лет пять, был ради того, чтобы патроны оказались холостыми?! — Хочешь сказать, ты этому не рада? — клубы от сигаретного дыма заполнили помещение. Óгурев часто курил в своем кабинете, когда нужно было что-то обдумать. — Несказанно, — хоть Ира и злилась на преподавателя, но по привычке направилась к окну, чтобы открыть его и впустить свежий воздух. — Да вот только риск был неоправданный! — Почему же… Очень даже оправданный, — сигарета уже дотлевала в пепельнице. — Ты доказала, что ты пойдешь на все, чтобы выполнить задание ДОМа. — Я доказала свой эгоизм. — Радует, что ты — реалистка, но даже, если эгоизм — твой мотиватор, который, кстати, делает тебя лучшей среди лучших, то разве это плохо? — он знал, что говорит ей слишком резко, но другого выбора у него не было. — А у Вас нет ответа на этот вопрос? — Если ты через подавления страха и паники смогла выполнить задание, то это уже говорит о многом. Так что, отвечая на твой вопрос, нет. Я даже не задумываюсь о твоем предательстве. — Если этот ужас был проверкой, то какое тогда задание? — Точно не сложнее этого, — он знал, что будет сложнее. Организацию ДОМа стало обманывать сложнее. Над Ирой и Антоном был строжайший контроль, а оберегать их становилось всё труднее. Но он продолжал лгать своей ученице, чтобы она хоть на секунду почувствовала, что опасность миновала. — С помощью «киллера» мы поняли, кто является лидерами в этом классе. Но, как известно, лидер бывает только один…» Óгурев резко зажмурился, вспоминая свои же слова. «Я хочу проверить, достойна ли ты!» Он всегда знал, что она достойна лучшего, но в тот момент ему было необходимо переместить её фокус внимания на двух одногруппников. Так он проверял Арсения и Антона и ограждал Иру от опасности. Ему было стыдно за эти махинации, но иначе он не мог. Он слишком привык нести ответственность за эту девочку. — Я знаю, вы думали, что она хотела вас убить, но это не так. Это я просил её идти на такое. Я всячески старался не испортить этих детей, при этом выставляя их в таком свете, в каком хочет видеть их начальство. И у меня неплохо получалось, пока не произошло непредвиденное. Нину вызвали на экзамен первой и дали то задание, с которым вряд ли кто-то справится. Она приняла вызов, но не смогла пройти экзамен. Её психика была нарушена, а здоровье было убито. Врачи не смогли ей помочь. Неконтролируемые всхлипы потоком вырывались из его горла, он прикрывал рот рукой, давая себе мысленную команду успокоиться. Но разве он мог? Это была его вина. Он не уследил, он утаивал от них настоящие мотивы этого места. Оксана и Антон молча стояли, не прерывая учителя. Они боялись, что если проронят хоть слово, то он уже никогда не поведает им о темной истории, которая вновь могла повториться. Только уже с ними самими. — После этого я позвал Иру и Антона к себе в кабинет и всё рассказал им. О ДОМе, о своей миссии в их жизнях. И пообещал, что больше я их не подведу. Мы приняли коллективное решение на людях делать вид, будто ничего не произошло. Было сложно. Очень. Но меня спасала лишь одна мысль: Антон и Ира — живы и скоро уйдут из этого забытого богом места. — Но отсюда нельзя просто взять и уйти, — неуверенно проговорила Оксана, на что Óгурев нервно посмеялся. — Уйти? Ни за что. А вот сбежать… — Стоп! Вы собирались бежать? — Антон резко вскинул руку, останавливая речь преподавателя. Шастуну казалось, что всё это происходит не с ним, будто он просто наблюдает за киношным сюжетом. Он не хотел принимать это как реальность, поэтому задал тот вопрос, который интересовал его с того момента, как пришла Оксана. — И зачем вы всё это рассказываете нам? — Я стою на парапете на крыше здания, — он крикнул и развел руками, демонстрируя всю безысходность ситуации. Но в момент посерьезнел и посмотрел на Оксану и Антона, как всегда смотрел на Иру и Захарьина и уже тише добавил. — Вы на них очень похожи, — Виктор Анатольевич мягко посмотрел на девушку. — Когда ты впервые ответила на моем уроке, я сразу подумал об Ире. Она такая же: сильная, добрая девчушка с синдромом отличницы, которой это рвение совсем не мешало жить полной жизнью, заводить друзей и быть счастливой, — слёзы снова покатились по его щекам. Он перевел взгляд на Антона и уверено продолжил: — Я не хочу, чтобы с вами случилось то же, что с ними. В следующем году я не допущу тех ошибок, что допускал в этом… И для этого я готов жертвовать. Óгурев глубоко выдохнул, закрывая веки, и раскинул руки в стороны. — Нет, не делаете этого! — Антон незамедлительно рванул с места к парапету. За ним метнулась Оксана, в надежде, что парню удастся остановить преподавателя. Как спасти человека, который не желает спасения? Антон продолжал кричать, когда это уже не имело смысла. Пробили куранты. Психолог… Исследователь в области эмоционального интеллекта… Преподаватель… Можно назвать его как угодно, но это не изменит его человеческого решения. Он мыслил не как профессионал, а как обычный человек… С правом выбора и лимитом на боль. Он пролетел несколько этажей вниз. Черное пальто, как парус, развевалось над зимним ДОМом. И в какой-то момент перестало, растянувшись на белом снежном ковре. Хозяин этого пальто, пропахшего табачным дымом и отчаянием, был хорошим человеком. Он был достойным противником во всех этих играх, но в игре «жизнь» предпочел сдаться. Кто-то назовет это слабостью, кто-то — стратегическим решением, которое, возможно, возымеет свои плоды в будущем. Не зря же он считался гением. Но для двух людей, стоящих на крыше школьного здания, он был просто хорошим человеком, о честности и бескорыстности которого они узнали слишком поздно. Оксана тихо плакала, уткнувшись носом в белую рубашку Антона. Она стояла у него на ногах, зябко переминаясь с одной на другую. Антон не чувствовал холода. Даже не осознавал, что горячие дорожки слез стремительно высыхают из-за порывистого холодного ветра. Завтра весь ДОМ будет разбирать новогодние украшения. Завтра будет пролито много слез, а может, и не только. Завтра Арсений прочитает досье на погибшего преподавателя основ психо-социального анализа, на последней странице которого будет написано знакомым Попову почерком «Убит Департаментом Объективного Мышления». Но это все завтра. А сегодня двое друзей встречали Новый год на крыше школьного здания. И в этом, новом году, они не допустят ошибки, которую допустили сейчас. Больше никто не умрет.