выиграй меня

       Слава просыпается от пришедшего уведомления на телефон. Экран загорается слишком ярко, приходится щуриться, чтобы проверить. Номер не определился, а спросонья ни одна цифра не кажется знакомой. Вчитывается в текст сообщения и замирает. Оно было пусть и кратким, но сразу ясно от кого.        «Выиграй меня». Для рэпера это удар ниже пояса, сразу просыпается. Карелин недоумевает. Неужели там всё так плохо, что с виду очень даже самовлюблённый рэпер просит победить его и забрать как трофей? Какой придурок стал бы просить выиграть его? Как должно быть плохо, чтобы быть согласным участвовать в споре призом?        От осознания, что они скорее всего находятся с Шокком в одном доме, сон пропадает полностью, оставляя странное послевкусие. Мирону же за такое влетит, верно? За сообщение, где он показывает, что хочет проиграть. А что бывает пострашнее побоев в качестве наказания, Славе остаётся лишь догадываться и не верить в худший из исходов. Что может быть в голове у Хинтера?        Бредёт на кухню, ставя чайник и забираясь на подоконник. Санкт-Петербург в ночные часы более, чем прекрасен. Где-то в окошках ещё тоже горит свет, но на улицах как-то пустынно. Настолько пусто, что хочется выйти и завизжать во всю глотку. Крик бы все эмоции точно выпустил, оставил лишь необходимую пустоту для головы и внутренностей.        Ожидать баттла становится немного неинтересно — Мирон сам хочет проиграть. Значит, писать чего-то слишком великолепного не будет. А хотелось бы послушать, что ему может предъявить император. Что такого интересного он бы смог откопать?        А Славе в любом случае нужно на все сто выложиться, так, чтобы его запомнили. Стать тем, кто свергнул Короля ярко, неподражаемо. Стать первым и последним, кто смог бы уничтожить Оксимирона.        Плетётся за ноутбуком, притаскивая его на кухню, и создаёт новый файл в ворде, начинает писать. Что конкретно? Непонятно. Личность Фёдорова он знал хорошо, было к чему прицепиться, куда стрелять и что высмеять. Но желания это делать не наблюдается на удивление.        Чувство жалости Слава ненавидел. Оно было из тех немногих чувств, что испытывал он крайне редко. Только к людям, которых ненавидел и презирал всей душой.        К Окси жалости не наблюдается. Есть сожаление, есть желание помочь выбраться. Но все путает тот маленький шанс, что Слава и сам может оказаться на том месте, откуда Фёдорова вытягивает. Вдруг он недостаточно хорош для того, чтобы вынести Мирона, который уже сдался. — Господи, во что же я сам себя втянул?        Голос уставший и измученный уже заранее. Ночь приближается бессонная, а день тяжёлый. Надо же все-таки объяснить Замаю, что трека не будет, но баттл точно состоится. Вряд ли Хинтер откажется от возможности заполучить вторую талантливую собачонку и играться с ней.        Во всяком случае, парень надеется, что ценность представляет, что просто так Шокк не соскочит. Только где ж гарантия, что Мирона ему действительно отдадут за победу? Надо было получить гарантию. А тут просто остаётся верить на слово.        Интересно, а если рассказать, во что он вляпался, как долго будет идти лекция о том, что надо головой иногда думать? Андрей же такого не допустит.        А если всё-таки проиграет? Если Окси даже на отъебись выдаст текст сильнее? Как ему объяснить друзьям и родителям, необходимость переехать к Хинтеру и Мирону, не выходить на связь и делать все, что велено? Как долго Карелин сможет терпеть наказания? Что люди-то о таком подумают? — Я обязан выиграть, обязан, — бормочет Карелин сам себе, словно в бреду.        Обязан, потому что Мирона надо спасать. Обязан, потому что его шкурой может командовать только он сам. Слава должен сделать круче, чем Окси.        Он сам себе много раз подряд клянётся победить. И мама ему ещё в детстве говорила, если сильно чего-то хочешь, то вселенная услышит и это обязательно будет.        То, что к мечте надо идти, знает и Мирон. Фёдоров с середины ночи сидит над текстом на кухне в очаровательной компании чашки кофе. Дима пока не мешает, но скоро же проснётся. Заметит, что Окси под боком нет. Покричит, а потом позволит спокойно работать над текстом.        Мечта Яновича — из этой квартиры сбежать. Куда угодно и к кому угодно, лишь бы не с Хинтером. Каждый час здесь уже начинает казаться безумием.        Что может ждать его у Славы? Такие же наказания? Переживет. Фёдорова неизвестность всегда тянула, а не отпугивала. К тому же, она была подкреплена верой в лучшее. Не похож Гнойный на монстра, так хотящего себе послушную игрушку, что ставит на кон свою собственную свободу. Так что, нужно рискнуть.        О проведении баттла с Ресторатором договаривается Хинтер. Вчера они недолго о чем-то говорили, Дима весь разговор рассматривает что-то в окне. Когда звучало прощание, Шокк из кухни выходит, напоминая, что нужно и посуду помыть.        Фёдоров от набросков текста отрывался, мыл посуду под холодной водой, думая, что это его немного отвлечёт. Мысли все ещё путались, да так, что и читать было нереально. Зацепившая душу книжка годилась только для убийства мух. Потом наказание, сон Димы, сообщение Славе. Отрывки вчера в голове отскакивают неровными флэшбэками. Сегодня от них остались лишь наброски текста и боль во время дыхания. Ничего, переживет.        Текста Мирон пишет на листочках, вновь и вновь, вырывая листы из блокнота и кидая себе под ноги. Потом уберёт. Получит за это, сразу уберёт. Так по этим разбросанным комочкам к нему муза крадётся, он ей дорогу прокладывает.        Писать сложно, ибо задеть человека не хочется. Он, вроде как, рискует собой во имя спасения Мирона (ну или тоже хочет себе домашнего Оксимирона).        Шокк, видимо, совершенно не волнуется, раз сразу после разговора с Сашей и слова о баттле не сказал. Ведь Фёдоров всегда выигрывает. За такую мелочь, как баттл с ноунеймом из Хабаровска, волноваться совершенно не стоит.        Он видит, как воодушевленно Мирон работает над раундами, вновь и вновь раскидывая листы. Замечания на потом, когда он отвлечется на внешний мир. Когда человек пишет, для него существует только та реальность, над которой работает перо.        Часто можно было замечать, как Окси проваливается в этот мир, где есть только его демоны и идеи, рифмы и неровные строчки. И как же ему не хочется оттуда вылезать.        Творец никогда не захочет покинуть ни одну из придуманных им вселенных, не захочет сбежать из мирка, состоящего из демонов и идей. Ведь это единственные места в бесконечности, где он чувствует себя в своей тарелке.        Момент написания строки — собственная зона комфорта. Мирон никогда не чувствовал себя лучше, чем в те моменты, когда мысли в точности переходили на бумагу.        Наверное, если сейчас все то, что разрывает его голову, оказалось бы в блокноте — удивились бы все. Удивились не на шутку, наверное, даже испугались. Фёдоров сам своих мыслей пугался.        Текст совсем не получается, а блокнот продолжает терять листочки в клетку. Мирон вырывает очередной лист, скользя глазами по неровному от волнения почерку, вчитываясь. Обреченно вздыхает, комкает листочек и кидает куда-то на пол. — Эти рифмы писал мне пьяный Крипл под спайсом, — бормочет себе под нос Фёдоров, поднимаясь со стула.        Снимает с холодильника пачку сигарет, нащупывает зажигалку. Самая дешевая в ближайшем ларьке, желтенькая. Окси прикуривает сразу, как только выходит на балкон в прохладу вечернего города.        То ли от холода, то ли от затяжки думать становится легче. Мысли не путаются, точно холодные порывы ветра раскладывают всё по полочкам. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты куришь, — вздыхает Дима, замирая в проёме балкона.        Хинтер ещё сонный, ему, видно, зябко. Мирон, что такое сон, забывает совсем, надо же ухватить свою музу. Интересно, почему он проснулся? Совесть спать не даёт или отсутствие Окси под боком? Скорее всего ему просто захотелось пить. — Тогда не оставляй сигареты на видных местах, — лицо Окси выражения не меняет, остаётся расслабленным, хотя внутри все органы от страха сворачиваются узлом. Сигареты и дерзость. Что ещё может ненавидеть Шокк? — Храбрости поднабрался? — Перестраиваюсь на нападение, а не молчание. Надо же как-то выиграть баттл. — Хочешь загубить парню жизнь? — Хочу человека, который меня поймёт.        Хинтер молчит, разглядывая алеющую полоску неба вместе с Мироном. Вдыхает чужой сигаретный дым, позволяя Окси оставаться безнаказанным.        Человека, который его поймёт. Не существует таких сумасшедших, которые бы Фёдорова поняли. Дима пытался, не вышло. Ради интереса пробовал вникнуть в полет его мысли. Пусто, даже ухватиться не смог. А куда уж там парню, разговаривающему с Мироном вживую час от силы. — Тебя невозможно понять. — Почему? — Ты чокнутый.        Говорит Дима, собираясь покинуть балкон, но почему-то стоит, рассматривая кухню через балконную дверь. Даже не кричит, что мусор с пола надо убрать. Хотя обычно люди далекие от искусства недолюбливают творческий беспорядок, а не проходят молча. Потому что творцы даже мусорят красиво, а другие так не могут. Мирон смотрит через стеклянную балконную дверь — на полу настоящая эстетика. Комочки бумаги — остроконечные звёзды, разбросанные по полу в беспорядочных созвездиях.        Действительно, чокнутый. Видит небо в бумажках на полу. Действительно, безумие. Безумен в поисках прекрасного во всем, что есть. Так кто здесь чокнутый? Мужчина, видящий остроконечные звёзды в скомканной бумаге, или мужчина, не дающий другому свободу?        Хочется засмеяться и ничего на баттл не писать. Прийти обдолбанным, заявив, что забыл текст. Или сочинять прямо там, на ходу, авось и выйдет что-то стоящее. И даром отдать победу в руки Гнойного. Она им двоим нужна.        Мирон нервно закуривает вторую, делая частые затяжки. Никотин мешается с холодным воздухом, наполняя вены. Интересно, много ли клеток внутри погибают от одной затяжки? Насколько курение разрушительно?        Дима не разрешает Окси себя разрушать. Курить нельзя, пить тоже, употреблять и подавно. Хоть за питанием не следит, уже радует. Хочет, чтобы его игрушка была целой и сохраняла товарный вид. — Татуировку новую хочу, — выдаёт Мирон, неожиданно даже для самого себя. Видно, нежелание Хинтера уходить с балкона как-то развязало ему язык.        Янович на собеседника даже не смотрит, лишь разглядывает безучастные здания и мирные облака. Он слишком нервный, даже помолчать не может. — И какую же?        Диме не интересно ничего о новой тату Мирона. Совсем. Ему интересно лишь то, как именно Фёдоров будет рассказывать. — Ich liebe dich, — выдаёт Фёдоров то, что первое в голову приходит. Наверное, это его первый и единственный шанс понять, правильно ли поступает, собираясь отдать победу Гнойному. — И кому же ты это посвятишь? — на лице Шокка безобразная ухмылка, которую Фёдоров очень хочет смыть. Как — не знает. — А обязательно кому-то посвящать? — спрашивает Мирон, задумчиво вздыхая, подходя к краю балкона и смотря вниз. — Облакам, музыке, солнцу, осени и весне. Всему, что есть в этом мире. Закату и рассвету. Смерти каждой звезды, рождению новых. В любви можно признаться всей вселенной, — улыбается, не понимая, кого путает больше — себя или Диму? — Ты безнадёжен, Мирон. Совсем.        И Дима молча уходит, прикрыв за собой балконную дверь. Тихо, но Фёдоров знает, что он ушёл, не оборачиваясь. Значит, победа уходит в руки Гнойного, как бы ни пострадала от этого репутация непобедимого.        Мирон смотрит на горящую полоску над горизонтом, волнительно стряхивая пепел вниз с балкона. Где-то из окна на рассвет глядит Слава, стараясь написать самый сильный из всех своих текстов. И каждый из них хоть немного, но думает о том, что будет, если он проиграет.