выиграй меня

       Мирон пытается привести коридор в порядок, но не особо выходит. Здесь намного грязнее, чем было на кухне. Оттирать то, что не убиралось годами — тяжело.        Такое ощущение, будто гостям квартиры не была знакома привычка снимать обувь. Слой пыли, иногда мелкие кусочки земли, все путалось, какие-то мелкие вещи, потерянные, наверняка, слишком давно, чтобы их искали.        Фёдоров не особо наслаждался процессом уборки, но результаты ему всегда нравились. Причём безумно нравились. Старые вещи могли выглядеть совсем иначе, если постараться над ними.        Он проводил забавную аналогию между чистотой в коридоре и своими мыслями, которые тоже нуждаются в чистке. Мысли каждого из нас нужно иногда выкидывать на ветер, как содержимое помойного ведра в мусорку.        Они скорее всего вернутся, мысли эти, но будут посвежевшие. А любая проблема будет казаться решённой, порождая новую. Грязь нужно выкидывать из ведра и своей жизни постоянно, чтобы дышать было легче.        Славе больших трудов стоит ехать обратно домой. Сашу до дома проводил — уже легче. Казалось бы, времени с ней он проводил всегда много, всегда лишь в удовольствие. Танцуя под дебильные треки, перекрикивая музыку. Они же счастливы вдвоём.        Но за весь этот день, что они провели втроём на кухне, на Сашу он просмотрел раз семь. Не кинул поспешный взгляд или не наткнулся на ее фигурку, разглядывая комнату, а именно посмотрел.        Поцелуй на прощание — на автомате, по крайней мере, для самого Гнойного. Возможно, сейчас просто мысли другим заняты, есть же проблемы нерешенные.        Как другим объяснить, что ты в хуевы герои заделался? Что действительно искренне пытаешься помочь человеку, а вся страна думает, что ты его люто ненавидишь?        Из Карелина психолог ещё хуже, чем герой. И как восстановить психику человека он совсем не ебет. Ну, у него все проще было в голове. Привезёт Мирона от Хинтера, сразу все будет замечательно. Но почему-то так не бывает.        Саша с Мироном общалась, не скрывая восхищения. Он рассказывал какие-то истории, много улыбался, изредка издавая нервные смешки — никакого искреннего смеха.        Слава, в основном, только слушал. Пытался хвалить то необычное блюдо, которое походило на соленый сапог. Мирон же о вкусе и слова не сказал, посоветовал что-то убрать из рецепта.        Стоит, наверное, девушку к гостю приревновать, но это слишком глупым кажется. В Саше он больше, чем уверен, в её чувствах, заставляющих всегда чувствовать себя чуточку лучше. А Мирон? Фёдоров не похож на того человека, кто будет отбивать девушку своего «спасителя». К тому же из-за каких-то побуждений он ведь был с Хинтером до появления видео.        Слава видел всего один фрагмент, прежде, чем потребовал выключить и молча забрал диск, пряча его во внутренний карман куртки. Противно. Противно только от того, что Шокку пришло в голову всё записать.         — Он ведь предлагал тебе деньги? Как-то ведь должен был пытаться это выкупить? Почему ты не согласился?        Собственные слова в голове звучат по-детски наивно и глупо. Когда в памяти всплывает выражение лица Хинтера, хочется убиться об поручень в метро — он смотрит на диск задумчиво и с лёгкой улыбкой, так обычно мать Славы рассматривала его школьный альбом.         — А ты сам не догадываешься? Я хотел, чтобы он был только моим, понимаешь? Принадлежал лишь мне, мой самый блестящий и неповторимый трофей. И я мог добиться этого лишь путём кнута и пряника. Стоило ему ко мне привыкнуть… ну уничтожил бы я видео, даже без денег. Он бы ушёл. Мирон не такой, как остальные. Сначала он влюблён, нуждается в тебе, говорит красивые слова, но стоит тебе по-настоящему начать любить его, так он уходит. Видел я это. На вершине ему хочется другого, нового, свежего. Он исчезает быстро и бесследно, а ты продолжаешь его любить каждой частичкой. Он как-то заявил, что я для него особенный. Вот и держал его по-особенному рядом с собой.        Дима протягивает диск, бережно убранный в упаковку. На ней какая-то надпись на немецком, Слава это вряд ли переведёт самостоятельно, слишком плохо знает язык. Точнее не знает совсем.         — Это безумие какое-то. Ушёл бы и ушёл. Разве счастье любимого человека не важнее, нет? И вообще, Окси не похож на такого жестокого сердцееда. Скорее ботаник-романтик, который обязательно понравится твоей маме.        Шокк пожимает плечами и нервно вздрагивает, когда диск исчезает из его рук. Как будто отняли то, что держит тебя. Точно соломинку из рук утопающего вырвали. Утопающего в Мироне.         — Тебе-то он зачем, а? Зачем ввязался в этот спор? Приз настолько хороший, что стоит риска? Ты ведь не отпустишь его просто так бродить. Что у тебя в голове, а?        Слава сам бы понимал до конца, что у него в голове. Зачем ему Окси, что сейчас нервно собирает свои вещи. Для чего он пыхтел и готовил комнату? Если можно просто отдать диск и отправить на все четыре стороны?         — Не твоё дело. Почему я должен верить, что у тебя больше ничего на него нет? Он не уходил только из-за одного дебильного видео?        Дима ровно в глаза смотрит, куда бы Карелин не пытался взгляд спрятать. Точно душу читает. Всю и разом.         — Я слово своё держу. Он все равно уходит, не за чем уж к себе привязывать чем-то. Мирону и одного видео достаточно, чтобы быть связанным по рукам и ногам. Нет ни одной вещи на этом свете, которой он дорожил бы больше, чем своей репутацией.        Из воспоминаний Карелина вырывает звонкий женский голос, оповещающий, что это его станция. До дома доходит на автомате, поднимаясь на этаж пешком, а не на лифте, бегло открывая дверь. — Стой! Снимай кроссовки, — командует Мирон, щёлкая выключателем в коридоре, не давая Славе и шагу сделать.        Гнойный ухмыляется от командного тона, кроссовки с себя стягивая, рассматривая коридор. Чисто. Так же чисто, как и на кухне. Даже не верится. — В моей комнате тоже убрался? — Нет. Это ведь твоя комната, — отзывается Окси уже более робко, — там чайник кипит уже… чай будешь? — Буду, — кивает Слава, скрываясь в ванной.        Тщательно моет руки, как лет пятнадцать назад под строгим надзором матери. Всё происходящее в голове детством отзывается, когда о тебе заботятся, а самому почти ничего делать не надо. Завтрак, полный холодильник, чай. А ты гуляй с друзьями, не устраивай бардак в комнате, иногда убирайся, выноси мусор и будь хорошим мальчиком.        Славе это ощущение нравится, хотя обычно он никому не позволял хозяйничать в своей квартире. Саша иногда предпринимала попытки убраться, выкинуть весь хлам… но ей он этого делать не давал. От неё это было точно намеком, что Гнойный запустил квартиру. Мирон же делал это на автомате, потому что ему это нравится. Или это попытка выразить благодарность, настоящая забота. Никаких попыток укорить.        На кухне уже ждал чай с какими-то пирожными. Пахло нереально вкусно. Кажется, Мирон все делал от чего-то слишком хорошо. Может, душу дьяволу продал за идеальность в каждой детали?        Фёдоров вытирал салфеткой со скатерти брызги воды, видно, трясущимися руками не особо удобно наливать чай. Слава помочь бы хотел, но не в курсе как? — Может, стоит какие-то лекарства купить от трясущихся рук, а? — Нет, так иногда бывает просто, само пройдёт. Честно. Не волнуйся, — Мирон улыбается так искренне, что в том, что улыбка фальшивая — нет сомнений.        Карелин скупо кивает, чтобы не спорить. Он понять не может, как вести себя с Окси? Так, чтобы вроде и на своём настоять, но и не отдавать приказы. Как же сложно беречь чужую психику, как же трудно пытаться восстанавливать то, о чем ты ничего не знаешь?        Они сидят друг напротив друга и пьют чай, Мирон глотает точно без желания, пытаясь расправиться с одним пирожным пятнадцать минут (Слава за это время умял четыре без зазрения совести). — Ты не хочешь есть? — спрашивает он, проводя пальцами по ободку кружки, пока Окси изучает мотыльков на скатерти. — Не хочу, — отрезает тот, размешивая что-то в чашке, вновь вынимая ложку и делая глоток. — Тогда зачем ешь? Зачем делать то, что оставляет лишь кислую мину на лице? — Прости, — на лице снова появляется подобие улыбки, — привычка. Дима всегда требовал, чтобы я ел вместе с ним. — Я не Дима, — напоминает Карелин, тяжело вздыхая. — И я не требую, чтобы ты улыбался по команде. Мне твоё лицо и без натянутой улыбки нравится, то есть не нравится, но устраивает, то есть оно у тебя нормальное, но… бля. Ну ты понял, короче, да? Можешь делать все, что вздумается.        Слава готов поклясться, что Окси сейчас заржёт совсем искренне. То, что выглядит он потерянно и забавно, путаясь в словах (хорошо, что пока в ногах не запутался заодно), ему давно сказали. Когда Карелин хочет сказать что-то простое, но не знает какими словами, выглядит это смешно — сказал это Андрей. А если Хан Замай говорит, значит, так оно и есть. — Да-да, шут Слава вечно к императорским услугам, — немного обиженно бурчит он себе под нос, когда Мирон пытается скрыть улыбку. — Да понял я, понял, прости. Значит, нравится мое лицо, да? — Ой, иди нахуй, я тебе помочь пытаюсь, между прочим. Оно в любом выражении имеет право быть и совершенно никого не раздражает. Понял? — Понял, — кивает Мирон, поднимаясь со стула. — Ещё чай будешь? — Буду, — отзывается парень, не замечая, как чашка исчезает из-под его носа.        На кухонной тумбочке Мирон колдует над кружкой с крайне задумчивым видом. Иногда тыльной стороной ладони прикасаясь к чайнику, ожидая, когда он будет достаточно горячий. — У тебя милая девушка, — заявляет Фёдоров, наливая в чашку кипяток, — сука, — чайник быстро ставится в сторону, а Мирон встряхивает руку, зажмуриваясь на секунду.        Сначала Карелин хочет ответить, что мол да, он сука, занял такую очаровательную девушку. А потом понимает, что Фёдоров себе на руку кипяток вылил. — Ну и кто тут горе луковое, а? — бурчит он, вскакивая и вытаскивая аптечку из подвесного шкафчика возле окна. — Сюда иди, — командует Слава, плюхаясь на одну табуретку, а ногой пододвигая другую ближе, — ну, садись.        Фёдоров присаживается на предложенную табуретку, сжимая обожженную руку второй. Слава вытаскивает какой-то тюбик из аптечки, разглядывая срок годности, а уже потом выдавливая немного себе на пальцы. — Это от ожогов, должно помочь, — вздыхает Слава, аккуратно нанося мазь на порозовевшую кожу. Фёдоров жмурится, затем резко распахивает свои синие глаза, вздрагивая. — Не дергайся, — просит Карелин, дуя на смазанные места, обдавая кожу приятным холодком.        Гнойный руку придерживает, доставая бинт и начиная обвязывать. Аккуратно, постоянно интересуясь, не жмёт ли, продолжая, лишь когда видит отрицательные покачивания головой. — Спасибо, — вздыхает Мирон, отодвигаясь на табуретке.        Слава смотрит на него задумчиво, вспоминая свои размышления в метро. Молча встаёт, бредёт в коридор, вытаскивает из куртки томившийся в кармане целые сутки диск. Возвращается на кухню, где Фёдоров сидит все также на табуреточке. — Ты ж шпаришь по-немецки, да? Сможешь перевести одну фразу? Мне Сашка диск подарила, а я ни бэ, ни мэ, ни кукареку на этом языке. — Давай переведу, — Мирон забирает диск и тут же замирает, точно его по голове чем-то стукнули, — говоришь, Саша подарила? — Что-то не так? — Просто почерк знакомый до ужаса, — вздыхает Мирон. — Gib mir mein Herz zurück, — озвучивает он бесцветным голосом, — верни мне моё сердце.        Фёдоров диск возвращает, задумчиво разглядывая скатерть, усеянную мелкой россыпью мотыльков. — Верни мне мое сердце, значит, — бубнит Слава себе под нос, крутя в руках диск.        Мирон молчит, и что-то странное скрывается в этом молчании, с ума сводит. Карелин старается тишину даже дыханием не нарушать, чувствует, что Окси собирается что-то сказать, но собраться не может. — По поводу дисков… может, ты мне отдашь тот самый… ну, где я и Шокк? Я тихонько смоюсь из твоей жизни, не буду с девушкой мешать. Сниму номер в отеле, потом квартиру куплю, буду продолжать своим любимым делом заниматься. И все будет круто. Могу выкупить этот диск, как благодарность за помощь… — Мирон, тебе тут разве херово, а? Мало ли тебя опять Шокк заберёт? Ну или ещё что-то произойдёт. Мне кажется, будет лучше, если пока ты и видео побудете здесь…        Карелин не хочет, чтоб Окси просто взял и ушёл, исчез. Почему? Сам не понимает. Зря он что ли готовился? Победа в споре гарантировала ему то, что Окси будет у него дома.        Мирон молча встаёт, поджимая губы, задвигая ногой табуретку. — Не волнуйся, меня с Шокком после всего, что было, ничего не связывает, — выдаёт Фёдоров, поправляя воротничок своей рубашки. — Я пойду спать. — Мирон, подожди, — выпаливает Слава, слыша, как Окси действительно останавливается в дверях. — Спокойной ночи. — Сладких снов.        Мирон говорит и без намёка на эмоции, молча идёт в свою комнату. Нет, в комнату, которую ему позволили считать своей. Не закрывает дверь, даже не переодевается, просто падает на кровать без сил.        В голове мыслей не то, чтобы море. Целый океан. Почерк Хинтера Мирон узнал бы из тысячи. Зачем Славе врать, что диск подарила Саша? С надписью этой дебильной. Неужели Карелин боялся, что подпись диска, адресованная Мирону что-то внутри подвинет? Или Хинтер легко переключился, решив Славу очаровать?        «Сердце тебе твоё вернуть? Было бы оно у тебя ещё», — думает Фёдоров, закрывая глаза, надеясь, что быстро провалится в сон.        Слава сидит на кухне ещё с полчаса, разглядывая диск. Разве любовь — это обладать? Хинтера он совсем не понимал, путался в его логике, считал все мысли полнейшим бредом. Зачем подписывать диск с компроматом именно так? У него точно нелады с соображалкой, однозначно.        Карелин идёт к комнате Мирона, чтобы извиниться. Действительно, тот имеет полное право уйти, просто Гнойный почему-то не хочет, чтоб тот уходил. Чувствует свою ответственность за него, что ли.        Фёдоров в комнате спит, свернувшись калачиком и вздрагивая иногда. Наверное, снится что-то плохое. Слава дверь закрывает, возвращаясь на кухню, не выпуская из рук диск. Карелин склоняется над мусорным ведром. Ломает в руках диск, оставляя открытую коробку на столе.        Гнойный никогда себя хорошим человеком не считал. Но он не мог позволить себе удерживать кого-то насильно. Особенно Мирона. Особенно теперь.