выиграй меня

человек — несобранный пазл. Найди чего не хватает и дай это.

       Мирон знает, что не бывает ничего в этом мире просто так. Судьбой научен, что сыр бесплатный только в мышеловке, а «светлая и чистая» для своей выгоды.        Мирон в кошмарах ночных утопает. Каждый раз просыпается неспособный дышать, лишь давится собственной памятью. Ничего в них светлого или радужного нет, даже непонятно, когда тучи над горизонтом разойдутся.        Ему снится пережитый ужас — медленно, по кадрам. Воображение выдаёт наказание за проигрыш на баттле, которое обязательно бы было, но спор уберёг. Он попал в другое место, где совсем не понимает, что от него требуется.        Жить, как все. Ни в чем себе не отказывать. Делать то, что вздумается. Вот уж тебе и свобода. Только какая-то не такая. Он все ещё у Славы в квартире. Точно ручной пёс. Снова. Разве что сейчас никаких наказаний и требований.        Карелин странный. Вроде не держит, но не отпускает. Зачем ему вообще всё это? Нравится осознавать, что от него кто-то зависит? Завёл бы себе попугайчика, вот и ответственность. А Мирон — человек, он на роль домашнего любимца не годится.        Фёдоров долго пытался быть идеальным — а как иначе? Если ты что-то делаешь не так, как нужно, не так, как того хотят другие — ты пропал. Он не имел права на проигрыш.        Поражение перед собой, конечно, было всегда превыше всего. На баттле с Гнойным для себя Мирон не проиграл, значит, собственная планка не упала.        Если Хинтеру казалось, что Окси делает недостаточно, то следовало наказание — оно могло быть любым, на его вкус. Некоторым нравилось, когда их бьют, когда хлыст касается спины, когда всюду разносятся оскорбления. Для Мирона в этом не было ничего, что могло бы вызвать симпатию. Лишь спина от воспоминаний начинала болеть и гореть, точно каждый оставшийся шрам вспыхивал.        Вздрагивая на новые прикосновения к спине после порции боли, Федоров получал лишь ухмылки, постоянные фразы: «ну же, тебе самому это нравится, просто признай, что внутри тебя живёт настоящая блядь».        Правда, Мирон даже сейчас, моя окно на кухне, уверен, что в нем живет лишь страх и ничего больше.        Карелин, зайдя на кухню, видит спину Окси. Снова изучает фигуру, восхищаясь человеком. Сколько силы воли нужно иметь, чтобы терпеть боль и унижения? Слава знает, что у Мирона железные нервы и стальной характер, раз он сумел всё это вытерпеть.        Так ведь обычно и происходит, когда мы ненавидим себя за какую-то деталь, видим в себе лишь отрицательные черты, кто-то стоит прямо за спиной и тихо восхищается.        Мирон оборачивается, чувствуя взгляд на своей спине. Видит Карелина и, несмотря на все сомнения внутри вперемешку с противоречивыми чувствами, натягивает улыбку. — Доброе утро!        Он говорит весело, не натянуто, слезая с табуретки, кидая взгляд на свою работу — чистое окно.        Слава ушам не поверил. Он думал, что после вчерашнего Мирон говорить с ним не будет, наверное, недооценил. — Доброе, — Карелин отвечает, виновато опуская глаза, привычно плюхаясь на стул и рассматривая скатерть. — Ты сегодня рано проснулся, я ничего не успел приготовить… — Да забей, сегодня моя очередь. Конечно, ничего шикарного не обещаю, но за мои бутерброды можно душу продать, клянусь. А вот ты садись, отдыхай.        Окси сел, наблюдая, как Слава начал копошиться по кухне. Щёлкает кнопочка электрического чайника, как на столе появляется деревянная доска для резки, ножик, из холодильника появляется сыр и колбаса, а из хлебницы свежая и хрустящая буханка.        Нельзя сказать, что Слава торопился во время приготовления завтрака, но делал он все слишком быстро и самую малость неловко. — Как твоя рука? — спрашивает Карелин, остриём ножика указывая на забинтованную ладонь.        Гнойный возвращается к нарезке сыра, стараясь делать тонкие ломтики. Мирон переводит взгляд с голубых глаз, на которые спадает непослушная челка, на свою руку. Проводит большим пальцем по забинтованной части, поддерживая одной рукой другую. — Ожог был совсем не сильным, Слав, зря волнуешься. Правда, я в порядке, — пожимает плечами мужчина. — Надо ножи поточить. А в идеале новые купить, — говорит он немного тише, внимательно следя за тем, как Слава режет сыр. — Сначала нужно тебе руку перевязать, а потом уже про ножи поговорим.        Такое ощущение, что мысли в голове Славы скачут. То завтрак, то рука, то завтрак. Правда, со всем этим он прекрасно справляется.        Быстро сооружает бутерброды из хлеба, сыра и колбасы, расставляя их по разделочной доске, нож отправляя в мойку, а продукты по своим местам.        Вновь вытаскивает из кухонного ящика аптечку, приземляется на табуретку рядом с Мироном, начиная развязывать старые бинты. Делает все бережно, едва касаясь кончиками пальцев открытых участков кожи. Смотрит на все ещё розоватую кожицу, снова нанося мазь, а затем все также бережно накладывая новый бинт.        Выкинув старую повязку, Слава, все так же спеша, убрал аптечку на место. Налил себе и Фёдорову чая, ставя чашку ровно перед мужчиной и пододвигая к нему своеобразный «поднос» с бутербродами. — Приятного аппетита, — улыбнулся Гнойный прежде, чем укусить свой завтрак. — И тебе.        Окси смотрит с умилением на жующего Славу, как ребёнок. Непослушная челка, побыстрее в себя все запихнуть, будто его во дворе ждут мальчишки, чтобы сыграть в футбол.        Завтрак совсем простой и быстрый, Мирон такие любит. Ему завтраки давно уже никто не готовил, все сам да сам. Хинтер если и готовил самостоятельно, то лишь на себя.        Забота. После долгожданной свободы хотелось именно её. Настоящей заботы и волнения за твоё самочувствие. И если полную свободу Слава не дал, то забота чувствовалась прикосновениями мягких крыльев к плечам. Перевязка, завтрак, чай — просто, но ценно.        В Мироне никогда не погибнет тонкая натура романтика, которую он всегда отрицал, и вера в лучшее в людях. Надежда на то, что каждый может быть хорошим просто потому что хочет таким быть. — Слав, я вот, что сказать хотел…        В ту секунду Карелину кажется, что это крах. Сейчас он скажет что-то такое, после чего будет необходимо заявить про сломанный диск. И Окси уйдёт. Возьмёт и исчезнет. Вспоминай, как звали.        Но Гнойный готов. Мужчина точно не скажет чего-то хуже того, что он уже знает, следственно, слушать можно. — Мне тут подкинули два билета на выставку. — Миро, я бы с радостью сходил, но у меня планы с Сашей и… — Дослушай сначала, а. Я выставки терпеть не могу, сходи с кем-нибудь, каждый день такие билеты на голову не падают.        Они перебивают друг друга, но если Слава говорит сбивчиво, точно испугавшись и придумывая отговорку, то Мирон говорит спокойно — он же просто предлагает своему спасителю билеты на крутую выставку, которую Саша может оценить.        Ну или не оценит, но ей по-любому будет приятно, что Гнойный такое выдумал. Мирон очень сомневался, что Карелин часто приглашает её в подобные места. Наверняка всё скучная классика — кино, кафе, парк. А тут лишний повод развеяться. — Спасибо, но я сомневаюсь, что Сашка такое оценит… — Рискни, вам же никто не мешает уйти. Если не понравится, то свалите, — пожимает плечами Мирон, откусывая бутерброд, тщательно пережёвывает и проглатывает, только потом говорить продолжает. — Я тебе перекину сообщение с адресом, приедешь на место, скажешь, что от Фёдорова, тебе билеты отдадут. Уверен, вы круто время проведёте. Сегодня с трёх до восьми всё будет.        Слава кивает и бубнит какие-то слова благодарности, прикидывая, сделать девушке сюрприз или просто все выложить. Так мол и так, Жид от благодарности нам с тобой билеты подогнал, давай сходим. — А сам-то почему не пойдёшь, а? — спрашивает Карелин, проглатывая очередной кусок почти не пережёвывая.        Мирон молчит, смотря на поверхность чашки как-то грустно и задумчиво, что Гнойному неуютно становится и как-то стыдно за вопрос. — Если честно, — Фёдоров отрывает взгляд от кружки, разглядывая что-то в полутьме коридора, — мне надоело приходить на мероприятия с билетом на плюс один в одиночку. Проще не появляться там вообще.        Славе на Окси даже смотреть теперь неудобно. А если тот сначала его позвать хотел? В этом же ничего такого нет, но Карелин как всегда поспешил отказаться, точно стыдится. Но это ведь неправда. В голове сигналило громкое: «черт!». — Мирон, а может, все-таки мы вдвоём сходим? Я и ты, наверняка понимаешь что-то в этом искусстве, рассказать можешь, — предлагает Гнойный сам для себя неожиданно. — Карелин, вот чем ты слушаешь? Не люблю я эти выставки, совсем. Так что Сашку под руку и вперёд!

***

       Вернувшись из магазина с новыми ножами, Мирон чувствовал себя полностью вымотанным. Больше никакого метро — только такси, только оно. А то море взглядов, море фотографий, никакого спокойствия.        Немного отдохнув, Фёдоров распаковал новые приборы, выкидывая упаковку. Он уже закрыл дверцу, за которой стояло помойное ведро, как заметил там, что что-то блеснуло.        Присев на корточки перед мусоркой, Окси заметил под упаковкой из-под ножей и под своей старой повязкой на руку осколки какого-то диска и ту самую коробочку, надпись с которой он вчера переводил. Сомнений на данный момент не осталось — скорее всего это и был компромат.        Мирон плюхается прямо на пол. Получается, он свободен? Если Слава, конечно, не наделал копий, хотя в это верить не хочется. Получается, можно уйти, куда ноги ведут? И почему Карелин не сказал, что диск сломал?        Окси хотел свободы и заботы. Гнойный ему это дал, так, как умел, своеобразно. Но сейчас у Мирона есть и забота, и свобода. И выбор лишь за ним.        Слава хочет, чтобы Фёдоров не уходил, думая, что диск цел. Значит, пока он никуда и не уйдёт.        Как же хочется верить, что Карелин не решил с ним сыграть в какую-нибудь плохую игру. Абсолютно точно новую и захватывающую.

***

       Гнойный пришёл довольно поздно. Он был счастливым, но уставшим и вымотанным. Первым делом стал рассказывать про выставку, про экскурсоводов, про впечатления Сашки.        Янович сидел и улыбался — понравилось, а это главное. Значит, не зря он решил отдать паре билеты. Как никак море хороших воспоминаний на двоих — самое лучшее, что есть в этом мире. — В следующий раз, Мирон, слышишь меня, вместе с тобой пойдём. Потому что эти тетки точно на марсианском языке иногда говорят, мне срочно нужен словарик на ножках рядом!        Фёдоров улыбается и кивает, наблюдая, с каким энтузиазмом Карелин жуёт яблоко. В его голове вспышками приходят новые воспоминания, и он снова начинает бурный рассказ, наполненный живыми эмоциями.        Гнойный идёт огрызок выкидывать, натыкаясь на совершенно пустое ведро, немного непонимающе смотрит. Утром же тоже не особо полным было, зачем выносить? — Слушай, а ведро ведь пустым и с утра было? — Это новое, — поспешно отвечает Федоров. — Я выкинул все старые ножи и тряпки, новое уже купил. И места у тебя в ведре не осталось, решил выкинуть. — И внутрь не заглядывал? — Гнойный, какой дебил разглядывает содержимое своей мусорки, ты чего? Я ж не выкинул что-то важное, нет?        Слава отрицательно покачивает головой, возвращаясь на стул. Скоро он уже вновь взахлёб рассказывает моменты с выставки, горячо уговаривая Фёдорова хоть один раз сходить с ним.        А Окси сидит и только улыбается. Все-таки, если человеку что-то нужно, то надо ему это дать. А уж зачем он ещё узнает, обязательно узнает.