выиграй меня

       Мирон проснулся от легкого прикосновения к плечу, которое пошло ожогом по всему телу. Раньше он прикосновения всегда любил, нынче они были ему неприятны. И раз уж мимолетное касание к плечу заставило его распахнуть глаза, то сильнее, чем тот для себя решил.        Фёдоров приподнялся на локтях, пытаясь рассмотреть комнату и тень, застывшую над ним. Полка, столик, часы, на которых время неумолимо тянулось к половине третьего ночи.        Когда глаза привыкли к темноте, тень, которая не хотела ещё раз прикоснуться к проснувшемуся, превратилась в Гнойного.        В голове ярко замигали события уже вчерашнего дня. Они даже заставили Мирона сесть, практически полностью теряя сон. — Гнойный, ты пьяный, вали спать.        Странно, Окси отчётливо помнил, что укладывал его спать в кровать, когда время было около полуночи. И вскочил ведь, герой. — Мирон Янович, у вас такие глаза красивые.

Возвращаемся в начало этого дня. Утро

       Фёдоров проснулся невообразимо рано даже для самого себя, но дальше было ещё невообразимее — он просто валялся. Он никому ничего не должен, никуда ему не надо, части квартиры, где он бывает, блистают красотой и порядком.        Осознание собственной полной свободы — то ещё великолепное чувство. Становится легко и спокойно, и ты действительно радуешься утру. Хотя, наверное, ему просто есть с чем сравнить.        Люди ведь иногда такими бестолковыми бывают, просто не понимают, что каждый прожитый день — подарок, которому следует радоваться.        У всех могут быть мелкие неурядицы на работе, неуд в школе по ненавистному предмету или скучная практика в приёмной своего ВУЗа.        Мирона всегда забавляла уверенность людей в том, что настоящие проблемы только у них. Или то, что проблем у взрослых больше, чем у подростков или детей. Проблемы могут быть абсолютно у всех.        Если проблемы одних могут казаться не серьёзными, то это не повод не считать их проблемами. У каждого свой жизненный опыт, у каждого своя критическая точка.        Иногда людям приходится переживать страшные вещи — автокатастрофы, в которой погибли все их родные люди; они могут остаться единственными выжившими на борту самолёта; стихийные бедствия или череда чёрных полос: увольнение, расставание, развод родителей. И все это может накрыть тебя разом, что начнёшь рыдать, если случайно падаешь и разбиваешь коленку.        Фёдоров знает, что у него может быть ещё много проблем в этой жизни, серьёзных и не очень. Но главная в любом случае решена — он свободен. То, где он находится в эту секунду, — последствие лишь его выбора, и от этого становится лучше.        Карелин мирно похрапывает в соседней комнате, пробуждая желание пойти и кинуть в него подушкой, пока слух не привыкает к звуку, не начинает воспринимать его, как должное.        За окном слышно, как проносятся мимо мотоциклисты, как дерево, растущее ровно под окнами, шелестит листвой, сияя на солнце изумрудными листочками.        Когда луч солнца забежал в окно, ласково выжигая татуировку на оксимироновской шее, мужчина лишь спрятал лицо в подушку, позволяя себе ещё пару часиков сна.        Следующее пробуждение настало из-за навязчивого запаха горелого в квартире. Он встаёт, наскоро натягивая на себя другую футболку и джинсы, выскакивая из комнаты.        На кухне Карелин готовит что-то, кажется, это были блины. Ну или их остатки. Мирон молча подскакивает к плите, хватая ухватку, а после сковородку, скидывая «блюдо» в мусорку. — Что ты делаешь? — немного возмущённо интересуется Слава, стоявший рядом. — Спасаю наше обоняние, умник, хоть бы окно открыл… да тут целая тарелка таких шедевров, — удивленно распахивает глаза Фёдоров, заодно открывая окно. — Ну не я на интервью заявил, что люблю хрустящие блины, — бурчит Карелин, следя за тем, как целая тарелка его трудов отправляется в мусорку. — Есть разница между хрустящими и с угольками, дебик, — вздыхает Фёдоров, задумываясь на пару мгновений, — когда я вообще на интервью про блины разговаривал? — Чего только не найдёшь в интернете, Мирош. Ну и какие Император жалует? — Блины и в Африке блины, Карелин. Обязательно съедобные и не горелые, желательно тонкие.        Сбавляя газ, Фёдоров сам выливает тесто на сковородку, слушая, как оно начинает скворчать. Слава от плиты не отходит, стоит рядом, изучает. — Так интересно? — Перенимаю опыт поколений, — невозмутимо отвечает Гнойный, облокачиваясь на кухонную тумбочку.        Когда Фёдоров снимает первый блин, на тарелке мгновенно остаётся только половина, а вторую с воодушевлением жуёт Карелин. Быстро проглатывая, он сворачивает оставшуюся на тарелке часть в подобие трубочки, протягивая Мирону. — Попробуй, это пиздец как вкусно, — заявляет тот, продолжая держать трубочку на уровне Мироновского лица. — Оставшееся тесто израсходую и поем, — отзывается Фёдоров, переворачивая на сковородке блин.        Слава молчит всего лишь три секунды после ответа. Три счастливые секунды, а потом продолжает снова гнуть своё. — Брезгуешь, да? То воду из одной бутылки пить не стал, то вот блин из рук есть не хочешь. А дальше что? Отделишь комнату красной линией, чтобы я не заходил за её пределы? Я-я-ясно, — Гнойный говорит несмотря на частые «да нет же», да и продолжал бы говорить, но затыкается, как только Мирон откусывает блин, находящийся в его руках.        Он жуёт, одновременно снимая со сковородки новый блин, снова заливая тесто. Проглатывает и молчит в унисон Славе, наслаждаясь объявшей комнату тишиной. — Ну вкусно же, да? — Вкусно — вкусно, мучитель, — быстро отвечает Окси, переворачивая блин. — Когда ты будешь готовить, чтоб так же вкусно было.        Слава начинает долгую речь о том, что важнее всего в деле тесто, а раз он его делал, то заслуга во вкусе минимум на шестьдесят процентов его. Мирон лишь кивает с умным видом и иногда поддакивает. — У нас там пятнадцать штук твоих трудов из самого вкусного в мире теста, — Фёдоров указывает на мусорку ухваткой. — Раз прожарка не важна, то вперёд и приятного аппетита. — Ну что ты начинаешь, а, — закатывает глаза Карелин, обиженно смакуя новый блин. — Не начинаю, а заканчиваю, — заявляет Фёдоров, снимая со сковородки последний блин, а затем выключая газ, утаскивая тарелку с парой готовых блинов на стол.        Карелину нравились эти изменения: конечно, руки дрожат местами, но Фёдоров был наглее в поведении, утрачивая ту навязчивую мысль о наказании. О чьём-то превосходстве над ним.        Слава сел рядом с Мироном, ухватывая ещё один блин, оставляя Окси четыре. Они были тонкие и румяные, точно с картинки. В голове не вспыхивало имён тех, кто готовил бы точно такие же блины. Мирон вновь и вновь был в голове единственным и непревзойдённым. — Почему он позволил тебе проиграть?        Голос Карелина был серьёзным, твёрдым, а внешний вид каким-то мрачным. Ему самому не было приятно говорить о баттле, но интерес пожирал изнутри. Хинтер должен был понять, что Фёдоров с таким текстом проиграет. И он должен был им интересоваться — на кону слишком много.        Фёдоров целое мгновение выглядел задетым и повреждённым, напрягся, но быстро натянул на себя маску невозмутимости и излишнего спокойствия. — Он и не позволял мне проигрывать. Точнее, я даже не знаю, но вряд ли бы Дима дал мне проиграть, — Мирон говорит не в полный голос, что придаёт речи своеобразной таинственности. — Обычно он никогда не лезет, точнее не лез, в написание моих текстов. Просил мне показать хоть отрывок этого баттла, я и показал некоторые строки. Мне кажется, он прекрасно знал, что я собираюсь проиграть. Ну только дебил бы не понял, что человек хочет сбежать от такой жизни. Почему-то не стал пытаться заставить выжать из себя больше. Он почему-то никак не пытался заставить меня передумать и попытаться выиграть на этом баттле. Может, надеялся, что я все тот же влюблённый дурачок, который после всего передумает и останется. Может, он считал тебя слишком слабым МС. А может, я ему был не нужен даже в комплекте с тобой, считай, даром.        Мирон откусил кусочек блина, видно, пытаясь отвлечься от взгляда Карелина, наполненного сожалением и чем-то ещё, чем-то необъяснимым. — А почему ты захотел моей победы? Ты же не мог знать, что тебя ждёт здесь, я помню, как ещё недавно ты боялся, Мирон, жался в коридоре, не зная, что от меня ожидать. Но ты просил выиграть тебя, то сообщение.        Мирон цыкнул на Славу, отодвигая от себя тарелку. Еда сейчас не подходила даже на роль отвлечения от этого взгляда, напротив, Фёдоров чувствовал необходимость отвечать, глядя прямо в глаза. — Я не хотел, чтобы ты выиграл, — вздыхает Мирон немного с грустью, — мне нужно было, чтобы я проиграл. Понимаешь эту разницу, да? Я всю нашу «совместную» жизнь был прекрасным трофеем. Посмотрите, Мирон никогда не проигрывает, я заберу его себе и буду показывать, точно охотник на стене первое убитое животное своего внука. Тыкайте пальцем, подходите фотографироваться, всё что угодно, это же вещь. А я ведь человек, я могу быть хуже кого-то, а кто-то может быть лучше меня. Нет предела какому-то совершенству. Короля вполне может уделать ноунейм из Хабаровска, — вздыхает Фёдоров. — Я и сейчас тебя боюсь, — отзывается мужчина, немного побледнев, теперь нарочно разглядывая мотыльков на скатерти, — очень боюсь. А кто бы на моем месте не боялся? И не только тебя. У меня после Хинтера хроническая боязнь людей, улавливаешь? Что я теряю у тебя? Что я терял, проигрывая? Ничего. Ну оказался бы ты таким же психом, обожающим побои и унижения, перетерпел бы, откинулся, хер его знает, вскрылся бы. Просто… — Мирон от собственного возмущения, кажется, вот-вот задохнётся, — не похож ты на того, кто стал бы превращать чужую жизнь в ад, рискуя ради этого собственной шкурой. Забиваешь в поиск Слава КПСС, так сразу фотография милого юноши из Хабаровска, даже на фото с кошками весь такой ласковый, что аж тошнит. Смотришь баттлы — весь из себя герой, бойкий, готовый идти по головам к цели. Вот мой портрет Гнойного — бойкий и ласковый мальчишка-актёр, который не обидит даже муху, но почему-то уперто это отрицающий, пытающийся всем доказать, какой он хуевый. Душевная травма? За агрессией скрывается боль? Что там ещё о тебе говорили? Я считаю, что тебе вовремя внушили, что об излишнюю доброту некоторые удачно вытирают ноги, прежде, чем войти в твою душу и всё там перевернуть. Зачем мне было тебя бояться, если ты сам боишься меня и себя? Боишься, что я переверну всё в твоём доме. Ты видишь во мне человека, который способен что-то изменить, поэтому я не могу смотреть в твои глаза — в них я лучше, чем есть на самом деле. Ты не видишь во мне трофей или игрушку. Это и подкупило, Гнойный. — Только это? А если я скажу, что Хинтер тебя действительно любит? Как-то странно и непонятно, но любит. Не хотел тебя ни с кем делить и отпускать. Он держал тебя рядом по-особенному, помня, что ты его особенным назвал. Зная это, ты к нему вернёшься? Ты хоть что-то к нему чувствуешь, а? Остался тем же влюблённым идиотом? — После всего, что он со мной делал, я не вернусь туда под дулом пистолета. Уж не знаю, что для него любовь, и почему мне такое в голову никогда не приходило. Но поверь, Слав, если я его и любил, то это точно всё быстро стерлось. Такое простить невозможно, такое сложно даже понять.        Мирон встаёт из-за стола, тихо покидая квартиру. Слава не пытается его остановить и догнать — куда Окси уйдёт без куртки и всех своих вещей в одних тапочках? Никуда далеко.        Фёдоров находит ближайший ларёк, покупая пачку сигарет и зажигалку, замирает вместе со временем в каком-то тихом дворике, присаживаясь на заборчик.        Курит одну за одной, быстро, нервно, разглядывая провода над головой. Он думает о Диме, о годах прожитых вместе, лишенных любых ярких цветных пятен. Они истратили все краски в первые месяцы знакомства. Он убил его изнутри, сжёг, порвал, Мирон не знал, с чем это можно сравнить.        Этот день был особенно ярким, но не четким, наверное, из-за алкоголя струящегося в венах Мирона, дурманя мысли.        Дима задумчиво сидел немного поодаль от него, пока Фёдоров искренне наслаждался городом в первые минуты после заката. Он пил виски прямо из горла, расположившись на самом краю крыши. Пытался что-то сочинить, но не выходило, поэтому скомканная бумага то и дело летела вниз. — Ничего ещё не придумал? — Не отвлекай, а. — Почему ты меня сюда притащил? — Потому что ты особенный, всё, не мешай. Если тебе скучно, можешь спуститься.        Хинтер просто замолчал, но никуда не уходил. Сидел где-то за спиной. Наверное, тогда ему и пришла в голову мысль держать Мирона на коротком поводке рядом с собой.        Они тогда не были вместе, Мирон был влюблён только в рифмы, только в слова, способные переворачивать все. Он хотел добиться каких-то высот, но не мог и мечтать о том, что есть сейчас.        Потом, постепенно, Хинтер вошёл в его привычку, всегда рядом. И казалось уже ничего особенного. Фёдоров особенных не любил, ему нравились обычные и простые вещи и люди. И когда Шокк перестал таким казаться, он влюбился. Идиот.        Такая простая фраза въелась в голову Хинтера. Не какая-то громкая фраза о любви, которых Мирон сыпал достаточно. А то, что он ляпнул на отъебись, лишь бы никто не спугнул его расчудесную музу.        И самое странное, почему-то Фёдоров запомнил, когда именно он её произносил. Как нравился ему тот ускользающий момент смерти солнца.        Особенный Дима, который заставил его мучаться. Мирон выпустил дым, прикрывая глаза, ещё переставая сидеть на заборчике — лишь облокачиваясь на него, чтобы земля не ушла из-под ног. Он сжал посильнее веки, чувствуя, как одна горячая капля побежала по щеке, тут же скидывая её ладонью.        Фёдоров не мог сказать, что он плачет — одна единственная слезинка. Плакал он иногда в детстве, но быстро это перерос. Это просто некая обида и разочарование в человеке, которого он пробовал любить. Конечно, это малость не принято, но запрет только подогревал странные эмоции внутри.        Окси поспешно ухмыльнулся, опуская глаза на землю, изучая узор бычков, что точно выводили какие-то слова, такие, что он для себя произнести не может.        Мирон слизывает кончиком языка с губ горечь, роняя из пальцев последнюю на сегодня сигарету, пряча оставшуюся упаковку в карман. Он просто стоит, вновь теряя свой взгляд в проводах. — Вот ты где! Тебя долго нет, я подумал, что ты смылся, — вздыхает Слава, протягивая Мирону куртку. — Прохладно сегодня, надень, а. В одних тапочках же упёрся. И это… прости меня, я не должен был говорить всё то, что сказал. Не понимаю, что на меня нашло. — Всё в порядке, Слав. Я уже взрослый мальчик, пора бы и самому начать думать головой. Я тебе могу только лишь спасибо сказать и… — И что? — Я пиздец как хочу кофе и булочку из той забегаловки сомнительного вида, — вздыхает Мирон, кивая в сторону зелёных дверей. — Зайдём, а?        Слава улыбнулся и кивнул, шагая в сторону забегаловки вслед за Мироном. Он знает, что у Фёдорова скорее всего достаточно денег, чтоб скупить весь их ассортимент, но он берет самую дешевую булочку и самый дешевый кофе. Гнойный берет то же самое. — Я просто соскучился по такой пище, знаешь, раньше это было одним из основных блюд. Я рад, что вырвался из того периода, но иногда хочется в него вернуться, всё проще как-то было. И много чего ещё не было.        К булочной постепенно начали слетаться голуби. Видно, в это время им обычно скармливали остатки продукции, но сейчас почему-то этого делать не стали.        Мирон молча скользил по голубиной компашке глазами, пока Гнойный не кивнул на одного из них. — Посмотри, это вылитый Георгий, — смеётся тот, присаживаясь на корточки. Голубь был довольно храбрым, поэтому важно подошёл ближе. — А по мне это Степан, — он опустился на колени следом, кидая рядом со своими ногами пару крошек. — Ну же, парень, ты Степа или Георгий?        Замечая крошки, голубь от Славы медленно поплёлся к ногам Фёдорова, быстро сметая с асфальта предложенное угощение. — Понял?! Это Степа. — Это подкуп! — Слишком странное имя для голубя, — фыркнул Мирон, подкармливая Степана еще парой крошек. — Ну и пожалуйста, пойду соберу свою голубиную армию и построю Империю без купленных голубей.        Но стоило Славе сделать шаг в строну голубиной стаи, они все испуганно подлетели на месте, разбегаясь прочь. Мирон лишь улыбнулся, отдавая голубю ещё кусочек булки, с которым он резво расправлялся. — У тебя очень храброе войско, — заметил Мирон, — но ты не переживай. Наемники в Древней Руси всегда первые покидали поле боя, да-да. Особенно, если им платили крошками. — Да ну тебя, а, — фыркнул Слава, возвращаясь к месту, где стоял и раньше, рядом с воркующем голубем и Мироном. — Всех кормишь, значит, да? А я думал — это акция лишь для победителей исторической хуйни. — Он просто не называл меня лысой карлицей, это глубоко ранило мое сердце, не позволяя заботиться только о тебе, — вздохнул Мирон, поднимая на Карелина взгляд. — Жить с ним в одной голубятне будешь, да? — Только если этот шикарный мужчина меня позовёт, — фыркает Мирон, не отрывая от Славы глаз. — Сука, — срывается с губ мужчины, когда голубь, долго не получая крошек, клюнул его в забинтованную руку с булкой.        Слава прикрыл рот, чтобы не засмеяться над растерянным видом Фёдорова, который совершенно точно не ожидал такой подлянки от Степана. Булку Окси выронил, оставив голубю утешительный приз. — Как быстро ты предал нашу любовь, Степа, — бурчит он, поднимаясь с кортов, потирая перебинтованную руку.        Слава точно хотел что-то сказать, но его отвлекает звук мобильника, оповещающий о пришедшем на номер сообщении. Он быстро вчитывается в текст. — Ребята зовут меня выпить, если я ещё раз откажусь, припрутся домой. — Ещё раз откажешься? — непонимающе спросил Мирон. — Я без понятия, как ты относишься к пьяным людям, насколько их боишься, а ещё как это может на тебя повлиять. И вообще, если я бухой, то я творю хуйню. — Ты всегда её творишь, Гнойный. Дай мне ключи от квартиры и веселись. Тебя ждать к завтра? — Сегодня вечером уже буду, честно.        Сначала Мирон почему-то не мог открыть квартиру. И ему совсем не хотелось, чтобы кто-то из соседей его заметил, подумал, что какой-то мужик пытается влезть в квартиру, и вызвал полицию. Но с энной попытки всё получилось.        Дома Славу было ждать как-то скучно: делать совершенно нечего. Мирон пересмотрел кучу разных рецептов в интернете, придумав, что приготовит завтра на обед, выписав все необходимые продукты на листочек. Почему-то просто хотелось приготовить нечто особенное.        Фёдоров полистал книжки, которые стояли на полке в его комнате — все скучные, не цепляли. Одну он уже читал как-то давно.        Он даже разобрал свои социальные сети, отвечая на бесконечные вопросы о VGB, пытаясь найти более логичные и серьёзные причины, чем Дима подал фанатам. Мирон пытался каждому объяснить, что это никак не связанно с баттлом, что они просто поняли, что у них совершенно разные взгляды на творчество, что для успеха им необходимо двигаться в разных направлениях. На один из твиттов Дима среагировал даже:

Меня не разрывают изнутри идеи, совсем нет. Мирон творчеством дышит, а я им иногда одержим.

       Глаза впиваются в холодное «им». Одержим творчеством? Одержим самим Окси? Почему нельзя было написать нормально, так, чтобы мысли в голове не висли.

Уверен, ты найдёшь себя, мэн.

       Быстро строчит Мирон, убирая телефон куда подальше, чувствуя, как муза медленно крадётся по паркету к нему. Он вытаскивает свой почти потерявший все листы блокнотик, начиная там что-то писать, пока на телефон не поступает звонок.        Номер не определился, но ещё давно и надолго застыл в памяти Мирона. — Да, конечно, я тебя заберу.        Стоило сбросить вызов, как на экране загорелось время — одиннадцать ночи с копейками. Но голос был совсем убитый.        Тащить Гнойного из такси — тяжёлая задача. То ли он неправильно назвал адрес, то ли водитель решил не подвозить его к подъезду — никто не знает, но расхлёбывать это приходилось Мирону. — Я тут посмотрел на тебя под другим углом, Слав, в новых обстоятельствах… не цапля ты, не—а, — заявляет Мирон, перехватывая на ходу дрыхнущего Славу удобнее, — корова. Ты корова, Карелин. Очень упитанная корова.        Даже в таком состоянии он умудрялся что-то бормотать в ответ, пока Мирон заводил его в лифт. Кажется, иногда он требовал продолжения банкета. Во всех репликах Фёдоров не разбирался, да и какой-либо необходимости в этом не видел. — Мирон Янович, я вами восхищаюсь, — заявляет Карелин, еле ворочая языком (точнее, Окси кажется, что он говорит именно это). — Правда-правда, Сонечка тут ваша самая преданная фанатка, можно автограф, а? — Если завтра ты будешь отнекиваться от того, что ты мой фанат, клятвенно обещаю оставить тебе автограф маркером на лбу, как наказание за пьяное враньё, — заявляет Мирон, вытаскивая хозяина квартиры из лифта и заводя его внутрь.        Довести Славу до кровати и уговорить лечь и не вставать — можно занести в подвиги Геракла. Тот самый, который ему бы не удалось выполнить, но Мирон вроде как справился, уговаривая Карелина лечь спать.        А затем Фёдоров и сам отправился в кровать. Уснул он довольно быстро, полный впечатлений за сегодняшний день. Кошмары прошлого ему не снились, скорее лишь приятные моменты из чужого детства.        Слава проснулся сам не понимая почему. В мыслях ещё был лёгкий дурман от выпитого, возможно, это просто открылось второе дыхание для продолжения банкета. Но продолжать было не с кем и нечем.        Карелин помнил, как Фёдоров волочил его домой. Точнее, помнил, что это был Окси, но как именно он его волочил — не особо ясно.        Он просто верил в свою соображалку, которая не выдала бы чего-нибудь непоправимого и слишком ужасного в компании Мирона.        В дурмане он и бредёт в соседнюю комнату, застывая перед мироновской кроватью. Касается плеча, убеждаясь, что это не призрак, не мираж, не плод замученного воображения, и руку тут же одергивает. — Гнойный, ты пьяный, вали спать.        Карелин разглядывает синие глаза сквозь пустоту, игнорируя другие черты лица. Кажется, синева глаз искрится в темноте домашним пламенем, понятным только самому Мирону. — Мирон Янович, у вас такие глаза красивые.        Он молчит, наверное, думает, что Гнойный спятил. Точно, решил, что у того белая горячка, что он сошёл с ума и опасен для общества. Боже, Слава, нахуя ты это заявил?        Мирон молчит, смотрит в глаза собеседнику, затем ложится обратно в кровать — вскочил ведь, может быть, даже с испуга вскочил.        Гнойный надеется, что Фёдоров решил, что это ему снится. Он ведь прикрывает глаза, переворачивается на другой бок. И как только Слава собирается уйти, тишину в комнате разрывает оксимироновский голос. — У тебя тоже, Гнойный. У тебя тоже.