выиграй меня

       Слава просыпается от совсем странного и непонятного для него сна, тряся головой, пытаясь развеять остатки сновидения. Он совсем не понимал, почему сознание вбрасывает в его мозг такие яркие картинки невозможного.        Ему снился Мирон, яркими пятнами вышагивающий по черно-белой комнате, резко ворвавшийся в его жизнь. Во сне он бесконечно извинялся, много смеялся, постоянно изменялся. Наблюдать было то ли жутко, то ли немного забавно.        Во сне не было никаких чётких действий или слов, просто расплывчатые очертания местности, мироновский голос, образ, какие-то размытые телодвижения. В голове всплывали видео с его участием, которые Слава пересматривал для подготовки к баттлу, или те, что смотрел из собственного интереса.        И похожие сны мучили на протяжении целых бесконечных нескольких недель — день за днём (или будет вернее — ночь за ночью), однообразные сны взрывали карелинский мозг. Он, кажется, видел Мирона во сне чаще, чем в жизни.        Тот вернулся к работе над треками, все чаще сидел над текстами, пропадал на студии. Слава волновался — Фёдоров мало ел, практически не спал, постоянно писал и о чем-то думал.        Гнойному не хватало того Окси, который мог приготовить завтрак или ужин, обязательно разговаривал и смущенно улыбался. Но он понимал — самому тоже было необходимо работать, чтобы выживать.        Встречи с Сашей были не такими частыми, что самую малость нервировало девушку, но Карелин ведь ничего поделать не мог. У него не было то сил, то желания.        Зато Мирона он все-таки смог вытащить один раз на выставку, чтобы тот переводил ему язык нудных экскурсоводов на нормальный русский, правда, иногда самого Окси требовалось переводить. Слава уточнениями, видно, так замучал Фёдорова, что последний всю свою дальнейшую речь объяснял практически каждое слово, даже то, что в объяснениях не нуждалось.        Пожалуй, было бы неплохо выбираться так чаще, но у Мирона на все один ответ — некогда. Это слово Слава стал слышать слишком часто — ему некогда вместе позавтракать, некогда посмотреть дерьмовое шоу, некогда поговорить о баттле каких-то двух идиотов.        Сначала Карелин даже думал, что как-то задел Окси, когда был пьян, даже поинтересовался и извинился за то состояние, но Мирон только улыбнулся. Сказал, что все нормально и ничего ужасного не произошло.        Это ставило Гнойного в окончательный тупик — тогда почему общение резко упало до минимума? Фёдоров был готов убираться, готовить, но не соглашался на совместный завтрак.        Хотя дрожащие руки были заметны всё реже (Слава подмечал это в моменты, когда Мирон мыл посуду, разливал чай и быстро исчезал).        И Карелин никак не мог признаться, что выкинул диск. Он сам не понимал, почему молчит и не признается. Но не хотелось, чтобы Фёдоров взял и исчез. Просто испарился из этой квартиры.        Сегодняшнее утро для Славы снова началось поздно — не хотелось отрываться от сна, но пришлось. Накануне он уговаривал Мирона отпраздновать хоть как-нибудь месяц с победы над Хинтером. Но тот лишь отмахнулся — видимо, не судьба.        В квартире его не оказалось, в телефоне единственное сообщение от Саши, отправленное пятнадцать минут назад, пишет, что заедет в гости. Слава вздыхает и идёт на кухню готовить завтрак.

***

— Совсем мест нет? — разочарованно спрашивает Мирон у администратора в ресторане. — А если доплатить? — Простите, на сегодня все столики забронированы. Ничего поделать не могу, — говорит мужчина за стойкой, пожимая плечами.        Мирон кивает, прощается и уходит. Это одно из тех мест, где Карелин никогда бы не позволил себе поужинать. Днём народу мало, все одеты слишком официально, вечером здесь будут вышагивать дамы в вульгарных красных платьях и их кавалеры на крутых машинах.        Мирону не был важен статус этого места, но не найти в Питере места, где бы готовили лазанью лучше. Для Фёдорова её вкус был вкусом из детства, когда мама отрывалась от дел и хотела хоть как-нибудь порадовать сына. Он готов был клясться, что вкус один в один.        Слава хотел отпраздновать, Фёдоров не мог найти какое-то особенное место. Он ходил по улочкам, вспоминая моменты своей жизни, пытаясь вспомнить какое-то символичное место, где можно было отпраздновать нечто важное. Но ведь верный ответ — самый простой.        Мирон блуждал меж цветных стеллажей, изучая их содержимое. Ему нужно было совсем немного в магазине, но необходимое никак не попадалось на глаза.        Фёдоров Гнойного остерегается. Нет, не боится. Не понимает. А ещё Окси немного боится себя. Тех мыслей, что закрадываются в голову.        Он замучился проводить параллели между Славой и Димой, находить в них сходства и отличия. Иногда образы путались, рождая во сне других людей. А если точнее, сознание играло злую шутку, перевоплощая Карелина в монстра, похуже, чем мог казаться Шокк.        Фёдоров в такие моменты с ума сходил — монстр из Карелина хреновый, если вспоминать его натуру. Бойкий и ласковый. Не чудовище. Мирон напоминал себе это так часто, что мозги при любом сомнении выводили именно эту фразу.        Слава ведь хороший, он ему жизнь изменил, вытащил. Сейчас пытается как-то помогать и помогает. Особенный. Фёдоров доволен, что решил остаться в квартире. Ему нравится проводить время с Гнойным, но не нравится, что в голове он все чаще превращается в подобие Димы, чем больше времени рядом, тем ярче. От этого трясёт.        Поход на выставку закончился довольным Славой и одной единственной фразой: «Мне нравится проводить с тобой время, Мирон, я рад, что ты здесь». Окси на это никак не ответил, лишь улыбнулся в ответ, сказав, что устал и хочет спать. И смылся в свою комнату. В тот момент любой другой ответ казался безумием. Сказать, что ему тоже было хорошо? В измученном сознании совсем не те ассоциации — с Шокком тоже было хорошо.        Окси возвращается домой с кучей пакетов, открывая дверь своим ключом. Руки заняты, поэтому дверь приходится пихнуть мысом ботинка. Действительно, что может быть более символично и важно, чем эта квартира? А лазанью Фёдоров сам как-нибудь да приготовит.        Он снимает ботинки, не выпуская пакеты из рук, прислушиваясь к лёгкой возне на кухне. Если Карелин уже начал кулинарить, решив организовать самодельный праздник, то будет забавно. — Представляешь, хотел я… — Мирон говорит только после того, как распахивает дверь на кухню, но тут же затыкается.        Он роняет пакеты, слыша, как содержимое выкатывается из них. Ему требуется ещё секунда, чтобы всё переварить и сообразить, что делать. Было вполне логично, что Саша и Гнойный будут целоваться в славиной квартире. Как угодно, сидя на этом дебильном подоконнике и ничего не замечая.        Как же Мирон надеялся на то, что его не заметили, но стук пакетов о паркет был слишком громкий. Оставалась лишь вера в то, что он быстро смоется.        Второпях натягивает кроссовки, Слава ведь за ним следом кухню покинул, что-то сказать хочет, но Мирон принимается тараторить. — Ты просто сказал, что хочешь отпраздновать, я вот продуктов на праздничный ужин купил, а в ресторане мест не было, и я… я позже зайду, извини, что помешал…        Пока Слава осмысливает сбивчивый и неразборчивый поток информации, Фёдоров исчезает из квартиры, спускаясь по лестнице вниз.        В голове каша, обида, непонимание. Намёк, что тот становится лишним в квартире? Но Карелин сам о диске не заикается, значит, ещё держит. Играется? Или у него какие-то свои планы? А если кошмары правдивы — что у Славы может быть в черепушке?        Мирон идёт по улице туда, куда ноги несут, ловит попутку, называя адрес студии. Самое время ведь поработать — работа отвлекает от болезненных фантазий измученной соображалки.        Фёдоров понимает, что Слава ничего такого не сделал, но внутри почему-то всё горит. А если весь этот месяц — дебильная иллюзия? Если он вернётся в квартиру и тут же станет ручным песиком? Хотя зачем ему возвращаться? Карелину нечем его держать.        Телефон звонит, но трясущейся рукой не получается снять вызов. Мирон посылает эту затею к черту, внимательнее разглядывая быстро меняющиеся картинки за окном. Телефон ставится на беззвучный, чтобы трель звонка не нервировала.        «Зачем я тебе нужен?» — думает Мирон, пытаясь придумать хоть какую-то теорию. Но в голову ничего не приходит, лишь безумные мысли, одна более невероятная, чем другая. Зачем держать человека в своей квартире, ничего не требуя от него? Просто рядом. Отдельный вид психических отклонений, наверное. У Хинтера — просто его, для Карелина — просто рядом. Или это их общая игра? Сколько они были знакомы до той встречи в кафе? Нет, Слава не мог так поступить. Или же он все прекрасно мог?        «Почему я так резко реагирую на поцелуй?» — думает он позже. За окном не улицы, а покадровый просмотр сцены на кухне карелинской квартиры. «Ты приводишь меня в свой дом, спасаешь, рискуя своей шкурой. Ты говоришь о моих глазах, запомнил любимую книгу и начал её читать. Ты постоянно напоминаешь о том, что тебе со мной хорошо. Ты носишься со мной, как курица с яйцом. Для чего, Гнойный, для чего?» — не прекращает Мирон, сейчас бы он не отказался от кнопочки, выключающей мысли. — У тебя что-то случилось, мужик? — интересуется водитель, ему около пятидесяти на вид, Мирона точно не узнал. — Да. Точнее нет, но меня это все равно сводит с ума. Не бери в голову, — бросает в ответ, не отводя глаз от окна.        Нет, его это действительно заставляет сходить с ума. Фёдоров оплачивает проезд, когда они подъезжают к студии, но не заходит внутрь. Идёт гулять по бесконечным улочкам, стараясь перекопать всю свою соображалку.        Хотелось плюнуть на все и просто лечь спать, чтобы не думать. Но идти точно некуда. Славе сейчас не до него, не мешать же им с Сашей? На отель у него не хватит денег — карта в квартире, наличных почти нет. Идти к Хинтеру? Он не идиот.        Фёдоров садится на лавочку в ближайшем дворе, изучая асфальт под своими ногами. Месяц назад Слава КПСС победил Оксимирона на самом ожидаемом баттле. Гнойный забрал его из квартиры Хинтера вместе с компроматом и привёз к себе. Слава помогал. Диск был сломан, но Карелин этого не говорит. Он держит Мирона, но не истязает. Сложно.        Славе нравится проводить с ним время. Мирону приятно с ним общаться. Он рад за Сашу и Карелина. Но он не хочет видеть, как они целуются. Фёдорову неприятно, что Гнойному хорошо с кем-то ещё.        Сухие факты, зато Мирон в своей черепной коробке немного разобрался — погром стал аккуратнее, можно было спокойнее мыслить. К окончательному порядку его вёл долгий путь — надо убедить себя и свой мозг, что образы Шокка и Славы совсем разные; что Карелин точно не желает ему зла; надо понять, что за хрень творится в мозгу у Карелина прежде, чем это сведёт Окси с ума или в могилу.        Или порядок заключался в другом? Может, стоило заявить Славе, что он знает про сломанный диск и свалить? Как тогда объяснить, почему не ушёл раньше? «Ты хотел меня рядом с собой, я остался». Дерьмовое объяснение, учитывая, что Мирон точно не знает, чего именно Карелин хочет.        Фёдоров не понимает, в какой жопе оказался, ещё хуже то, что никто ему этого не объяснит, а весь мир, в котором он обитал на протяжении месяца состоял из «может быть» и «наверное».        Наверное, к Карелину привязался, увидел в нем что-то светлое, но разум калечил полученный образ. Как собачонка, измученная старым хозяином, может признать нового, если постараться. Долго и упорно, правда, какой-то страх будет жить в ней до конца.        Мирон психует, вставая с лавочки и вышагивая по городу до приближения темноты. Алые лучи скользили по окнам и крышам разных зданий, сияли, отражаясь от витрин. И с последним лучом солнца ему стало немного легче. Темнота быстро заполняла улочки, родители торопили детей домой, крича из окон. Окси вышагивал в поисках чего-нибудь.        Он не знал, что конкретно ищет. Наверное, даже надеялся, что найдут его. Найдут и объяснят, кто в его маленьком мире монстр, а кому доверять можно. Когда мужчина пошёл в сторону студии, на глаза попалась яркая табличка бара, куда Фёдоров и решил зайти.        Большинство посетителей были уже изрядно пьяны, кто-то спал, кто-то что-то кому-то слишком громко доказывал. Мирон уселся рядом с каким-то тихим парнем за стойкой, жестом подозвав к себе бармена. — Виски, — заказывает Окси, рассматривая появившийся на стойке стакан.        В голове снова заплясали весёлые мысли о балагане, происходившем в его жизни. Поток бесконечных вопросов медленно, но крайне успешно доводил его до ручки, заставляя захлёбываться в собственных мыслях. — Мне кажется, я Вас где-то видел, — участливо говорит бармен, пододвигая выпивку поближе, — точно, лицо слишком знакомое. Правда, сейчас слишком хреновый видок. Случилось что-то? — Ага, случилось, — бурчит Мирон. — Ко мне со всей душой, а я, кажется, кое-что хреновое человеку сделал. Или он мне. Хуй разберёшь, сложно.        Фёдоров начинает с барменом беседовать, рассказывать какие-то запутанные вещи, продолжая пить. В процессе он не искал какого-то спокойствия, лишь использовал в роли рычага, дабы отключить непослушные мысли.        Время бежало быстро, люди за стойкой постепенно исчезали. А Окси продолжал в смутных чертах пытаться объяснить свою ситуацию — лишнего не скажешь, а поделиться с кем-то необходимо.        Много говорит о хорошем поступке, «спасении жизни», а он, такой хреновый, подозревает такого хорошего человека во всех смертных грехах, подвох ищет. — Я один раз так обжегся, Вань, что пиздец, — говорит он бармену, — банально звучит, да? Но иначе объяснить не могу. Такое ощущение, что я та жаба из эксперимента. Из тех, которых засунули в кастрюлю с холодной водой и поставили на медленный огонь, а они и не заметили, как сварились заживо. Наверное, я самая тупая жаба из всех. Потому что меня успели из кипятка достать, стали заботиться, а я и не замечу, как сделают из меня лягушачьи лапки. Или ещё хуже, если человек хороший, а я выдаю его за повара-людоеда. Хотя нет, это ещё не самое страшное. Ужасно то, что мне охуеть стремно, но я не против, чтоб он из меня лягушачьи лапки приготовил. — Влюбился в чудесную спасительницу, Мирон Янович? — Хуже, — вздыхает Окси, — кажется, я втюрился в спасителя.        Мирон был в таком состоянии, что уже на все насрать. Этот парень его знал, видел, слышал. Очень дружелюбно с ним болтал, довольно часто отвлекаясь на других посетителей. К тому же, кто поверит, что бухой Оксимирон признался бармену в своей влюбленности в какого-то спасителя? Можно пиздеть абсолютно всё.        За свою влюблённость ему не было бы стыдно перед всеми людьми планеты, кроме ебучего Карелина. Тот к нему со всей душой, а Мирон не хочет его теперь с кем-то делить. Может, это все симпатия жертвы к спасителю? Какое-то временное помутнение?        За месяц до Фёдорова одно дошло: со Славой ему хорошо. А Гнойному лучше со своей девушкой, чем с ним, что вполне логично, но почему-то слишком задевает. Но нахуя тогда он постоянно с ним хочет время провести? Стать друзьями, мутить фиты? Поразить весь интернет, что после баттла у них дружба с нуля и на века? — Да, не позавидуешь, — вздыхает Ваня, — мы закрываемся скоро, может, домой пойдёшь? Могу такси вызвать. Видишь, пусто уже, остались только самые пьяные, ну и ты, самый разговорчивый. — Я сам вызову, я почти трезвый, Вань. Мне сейчас так хочется одну хуйню сделать, она вообще ничего не значит, но жажда мщения меня сейчас разорвёт. Или это просто на бухую голову натворить дел хочется, хуй знает… Если будешь бить, то только не в ебало, ладно? Поди сюда.        Бармен смотрит непонимающе, совсем не понимает, что Мирон имеет в виду, но Фёдорову это только на руку. Эффект неожиданности. Встает, тянется через стойку и в тот момент, когда Ваня немного наклоняется, услыхав просьбу приблизиться, хватается за чужую футболку и целует, придерживаясь второй рукой за стойку.        Ваня пока в шоке, никак не реагирует, а Мирону пиздато от мысли, что не только Карелин может целовать тех, кого хочется. У бармена сладковатый парфюм, тут же Фёдорова обнимающий, пропитывающий дрожащие лёгкие. У Славы он совсем другой, с горчинкой, идеально Гнойного дополняющий. И Фёдоров тут же напирает, поцелуй углубляет, бесится, что снова кого-то с Карелиным сравнивает.        Пьяные поцелуи обычно особенные, с щепоткой своей непонятной магии, чарующие и манящие. Этот слишком смазанный, слишком бесчувственный, на автомате. Точно одного робота заставили поцеловать другого. Мирон отстраняется на секунду позже, чем слышит чужой неясный возглас. — Мирон, мать Вашу, Янович, — кажется, говорящий за спиной задыхается от возмущения, — Вам тут нормально отдыхается? Ебаный в рот, хотя бы посмотри на меня!        Окси не до реакции охнувшего бармена, мигающего глазами и неспособного прикрыть рот. Он разворачивается, скользя глазами по Гнойному, который от гнева сейчас взорвется. Привычное красное худи сейчас было не намного ярче вспыхнувших от ярости щёк. — Значит, я тут, блять, его по всему ебучему Питеру ищу, по всему ебучему Питеру, — Слава повторяет, стараясь выразить ярче смысл сказанного и масштаб своих усилий, — а он, сука, сидит и бухой сосется! Тебя мобильник брать не учили, когда звонят? Убежал со скоростью кометы, и ищи его! Твоё, блять, счастье, что Замай, сука, придумал по GPS посмотреть, а он у тебя включён…        То ли алкоголь в голову ударил, то ли Мирон просто максимально заебался от того, что ему вечно ставят какие-то рамки и условия, как-никак, у всего есть предел. Но утихомирить подрагивающие руки было несказанно просто, а сделать голос железным и чётким совсем не составило труда. — Потому что я имею право делать всё, что мне угодно, — цитирует он Гнойного. — Мне хотелось отпраздновать историческую хуйню, я пошёл и охуенно отпраздновал, а ты был немного занят. — А трубку тебя брать не учили? Я, сука, тебе столько звонил, столько, блять, звонил… Если ты не проебенил телефон, я тебя придушу!        Пока Ваня стоит в шоке, Мирон стучит по карманам, но далеко не в поисках мобильника — кошелёк. — Блять, я кошелёк проебал, — подводит Фёдоров немного грустный итог дня, но несказанно радуясь тому, что все Карты остались дома, — Слав… — Вот наглая еврейская морда, а, — Карелин всё ещё от возмущения кипит. — На сколько ты тут наклюкался…        Гнойный расплачивается, едко интересуясь, не нужно ли оплатить услугу «Поцелуй Бармена», уводя Мирона из заведения прежде, чем Ваня сообразит, что ответить.        На улице их ждало такси, Слава пропихивает слабо сопротивляющегося Мирона на заднее сиденье, плюхаясь рядом. И продолжает красочно возмущаться из-за таких поступков. — Понимаешь, если я говорю: «стой!», это значит, что нужно остановиться и дать мне всё объяснить. Саша уже уходила, ты не мешал, — начинает Карелин, когда уже немного успокоился. — Она так спешила уйти, что решила сделать это через окно? Вы сидели и целовались на подоконнике, и это был явно не поцелуй на прощание, — ворчит Мирон, пытаясь вести себя максимально адекватно. — И вообще, нихуя ты не говорил! Ты стоял и молчал. — А ты смылся! Бросил сумки и смылся! Я так и не смог достать ебучее яблоко из-под холодильника, так что оно на твоей совести. Сам отвоевывай его у паука, если начнёт гнить… — Ты так охуительно был занят моими поисками по всему Питеру, что все время отвоевывал яблоко у паука! — Первое, я реально искал тебя по большей части этого города, а второе, я отвоевывал это яблоко, когда Андрей и Светло придумывали, как тебя найти! — Так ты ещё своих дружков подключил? Шикарно! А главный генератор идей, случайно, не Саша? — Я вообще не ебу, куда она делась! Ты, сука, так рванул, я за тобой, ты в эту тачку, но ее я уже не догнал. Поебенил к могучему метро, потом понял, что без понятия, куда ехать, пришёл домой, а её уже нет, дверь открыта, главное, просто за ручку дёрни - и велкам! Я пишу, блять, Фаллену, он говорит, что будет с Замаем ближе к ночи, я, сука, психую и просто хожу по всему городу. Сука, найти Оксимирона в Питере сложнее, чем иголку в стоге сена. А когда мы нашли тебя в этом хуево-кукуево, ты сосешься с барменом. Пиздец, конечно, Миро, с барменом! Ты врубаешься, нет? Бухой Оксимирон засасывает бармена в дерьмовом баре! Хайпануть решил? Блять, у тебя всегда есть выход — фит с Замаем, вот, блять, все охуеют, но нет, ты идёшь сложным путём, Мирон Янович идёт целовать всех барменов в округе! — Поцеловал и поцеловал, тебе какая разница? То я имею право творить любую хуйню, то не могу, напиши мне точный список, что ты мне делать разрешаешь, а что нет. Я заебался понимать тебя и искать ебаные ответы, распиши все по пунктам! — И напишу. И напишу. Приедем и напишу, да сука, прямо сейчас в заметках начеркаю, — Слава телефон достаёт показательно. — Так, пункт первый и единственный… «Федоров Мирон Янович не имеет право только на поцелуи с барменами, потому что это повредит его безупречной репутации». — Да ебал я в рот эту репутацию! Может, у меня любовь с первого взгляда, а ты мне своей ебаной репутацией! — В рот ебал эту репутацию, да? Тогда какого хуя ты с Димой-то все эти годы жил, а? — Потому что я его, сука, любил!        Машина останавливается недалёко от подъезда, и Мирон выскакивает на слове «любил». Ему было плевать на водителя, который слышал каждое слово ссоры, плевать на Гнойного, быстро идущего следом за ним. Он не задерживался на оплате, значит, оплатил всё электронно, когда только вызывал машину.        Фёдоров устало плюхается на лавочку, разглядывая ночное небо. Ему было никак, совершенно пусто. Точно его всего выпотрошили с последней фразой, забрали что-то такое, что было лишь его. — Не смотри так на меня, — бросает Мирон уже совсем спокойно, замечая Славу краем глаза, но не поворачиваясь к нему. — Мне эта жалость нахуй не сдалась. Да, я его любил. До последнего, не мог уйти, даже если бы он в сеть это слил. Всем насрать, с кем я ебусь и как. Мы живём в век, когда пидоров видят в гетеро, а в каждом касании — любовь до гроба. Большая часть завизжала бы, что всегда знали; как они рады бы расписывали. И любого, кто бы чё-то против сказал, рвали. Посудился бы я с ним, видео бы стёрли, выплатил бы он мне компенсацию. Лет пять — и все думать об этом забыли. Я просто идиот, понимаешь, не переставал верить, что он изменится. Никогда не понимал тех, кто молчит о домашнем насилии, пока сам не попал в эпицентр. Любовь, оказывается, заставляет заткнуться. — Так может, ты хочешь вернуться? — Нет, Слав, я идиот, конечно, но мозги у меня есть. Для Шокка любовь и одержимость — синонимы, мне такого не нужно. Я не хочу снова оказаться там и быть «только его». Мне нравится, когда иначе. И я уже говорил, что сейчас нихуя к нему не чувствую. Переболел, видимо. — Прости, пожалуйста, я не должен был так кричать, — вздыхает Слава. — Не понимаю, что на меня нашло. Ты можешь целовать, кого хочешь, когда хочешь и как хочешь… меня это просто взбесило почему-то. Я ведь тебя ищу, а ты там с каким-то левым человеком… — Всё в порядке, Карелин. Всё в полном порядке.        Мирон тянется в карман, извлекая мобильник, а на экране загорается номер Гнойного и больше сотни непринятых вызовов.