выиграй меня

       Слава не уверен, что ему это снится, скорее, кто-то заставляет пережить всё сначала ещё один раз.        Мирон, тот самый Мирон, весь из себя милый и простой, сидит к нему спиной, целуя бармена, ухватившись за стойку. Нет, это что-то нереальное. Срочно нужно поморгать, чтобы видение исчезло. Слишком реально, слишком убивающее зрелище.        Что-то странное проходит током по всему телу, а картинка вмиг кажется слишком неправильной. Неужели Мирон, которого он знал уже достаточно долго, мог целовать первого встречного? Просто бармена в не самом престижном баре.        Целовать самозабвенно, ведь его реплика была услышана далеко не сразу, а жертва пьяного Окси отходила от шока. Конечно, когда ещё тебя просто так поцелует Оксимирон? За спасение, например, поцелуев не дождёшься — так, завтраки.        Хочется кричать, ругаться, отстаивать. Слава на миг даже пугается своих мыслей, ведь в них болезненно пульсирует фраза: не троньте моё. Неужели одержимость Шокка оказывается заразной? Или дело в Мироне?        Слишком идеальном, чтобы быть реальным. Слишком реальном, дабы быть идеальным. Живой, существующий, неподражаемый раскидывается поцелуями. Слава не против, нет. Слава зол, что Окси не понимает, что это опасно для него. Для репутации, для сердца, для души и тела. А вдруг он садист похлеще Хинтера?        Почему он заботится о благополучии Мирона больше, чем о своём собственном? Да даже больше, чем это делает сам Фёдоров, но он ничего поделать с собой не может.        В тот момент мир немного изменил краски, а Земля, кажется, немного сбилась с нужного вектора. Все было слишком поломано — ножка у одного из стульев, мигающий свет в баре, сам Мирон, который, похоже, хотел сломаться ещё раз. Славе же нужно его спасти.        Карелин просыпается, увидев во сне весь прожитый день, надеясь, что не потерял ещё столько же нервных клеток, как наяву.        Он встаёт с кровати, замечая, что небо покрывается светло-голубым, сияющим предрассветным цветом. Идёт на кухню, щёлкает чайником, замирая около подоконника, периферийным зрением разглядывая происходящее за стеклом.        Хватает с холодильника пачку сигарет, курит, надеясь, что придёт расслабление. Веря, что узелки нервов быстро развяжутся, не заставляя грызть самого себя даже во снах.

Ты поступил неправильно, Гнойный. Ты поступил нехорошо.

       Нехорошо? Слабо сказано. Он не имел и малейшего права так поступать, наверное. Как же донести до Окси, что это всё лишь из лучших побуждений? Насколько сильно это подорвало хрупкую ниточку доверия, что он смог воссоздать? И реально ли сделать вид, что ничего не было?        Как самому себе объяснить, какого черта ты делал? Слава был не из тех, кто ощущал каждой клеточкой бардак в своей голове, не из тех, кто стремился бы решать проблемы по мере их поступления. Карелин был из тех, кому либо все, либо ничего. И пусть мысли копятся, пока не взорвутся.        Алая лампочка выключателя электрического чайника мигает в полутьме кухни, а уж потом Гнойный соображает включить свет. Босиком шагает по прохладному полу, ждёт, пока вода закипит, собирается залить кипятком чайный пакетик.        Касание к ручке — его тут же бьет током. Нет, не техника. От крика, исходившего из тьмы коридора, электрический разряд побежал по его телу. Этот возглас он был не готов услышать.        Нет. Одно единственное слово, готовое взорваться где-то внутри и осыпаться миллионом ярких искр. Слава поспешно ставит чашку на стол, рядом чайник, аккурат рядом с подставкой, но ни в коем случае не на неё.        Крик исходил из комнаты Мирона, видно, что-то случилось, что-то серьёзное. Интересно, часто он так кричит по ночам? Проснулся ли бы Гнойный раньше от единичного вскрика, рвущего нити тишины ржавыми ножницами?        Слава дверь пытается открыть тихо, но она не поддаётся. Щеколда, точно, сам же установил. Стучит, что-то неразборчивое бормочет, кажется, зовёт по имени. Мирон должен открыть, просто обязан.        Спустя секунд тридцать, которые точно были самой длинной бесконечностью в его жизни (не считая того поцелуя и, пожалуй, вальса в выпускном классе), дверь отворилась.        Мирон стоит, уже потерявший сон, отходит, разрешая пройти внутрь комнаты и оглядеться. Одеяло свернуто комком на краю кровати, простыня, увенчанная линиями, смята. — Ты в порядке? Я слышал крик, — Гнойный мнётся, подходя к подоконнику. За окном линия горизонта окрашивалась в золотистый оттенок рассвета. — Это был всего лишь сон, я остро на это реагирую, не бери в голову, — пожимает плечами мужчина. — Я тебя разбудил, да? Прости. Могу что-нибудь приготовить пожевать, всё равно уже не усну. — Я так с тобой в колобка превращусь, — вздыхает Слава. — Давай, я помогу тебе уснуть, дай мне пять минут.        Фёдоров не знает, как отказаться, но Карелин уже исчезает в дверях. Как же сильно Мирон рад, что у него есть эта щеколда, что Слава не смог попасть в комнату на пару мгновений раньше. Не застал его непонимающим, где сон, а где реальность; испуганно жмущимся к уголку кровати, изучая глазами предрассветную темноту; бормочущим, как мантру, пару фраз: «это просто сон, действительно, это всего лишь сон…»; готовым вопить.        Ночные кошмары он всегда ощущал особенно сильно, а ужас охватывал хуже, чем при просмотре самого жуткого ужастика (пусть даже фильмы ужасов на Мирона и не влияли). Особенно, когда снилось то, чего он на самом-то деле боялся. Но никогда не будет в силах признаться в этом хотя бы самому себе.        Мирон кутается в одеяло, откидываясь на цветастые подушки. Конечно, постельное белье в доме Карелина — отдельная история. Может, кто-то и считал это милым и симпатичным, но Фёдоров, привыкший к минимализму, терялся в количестве орнаментов.        Слава, как и всегда, появился неожиданно, нечаянно громко хлопнув дверью, ведь додумался закрыть её ногой. В руках у него была огромная чашка, видно, горячая, а в другой — блюдце с чем-то вкусным. Когда он присел на краешек кровати, стало понятно, что именно рэпер принёс. На тарелочке лежало печенье — овсяное с кусочками шоколада — мироновское любимое, которое он второй день забывал купить в магазине. Видно, во время поисков Карелин не забыл заскочить в супермаркет за продуктами. Неужели запомнил такую мелочь вроде любимого печенья? Невероятно. А в чашке было молоко. Самое обычное молоко, ничего особенного или необычного. Так просто, уютно и по-домашнему, что лёгкая улыбка быстро коснулась лица. — Мне кажется, пара сигарет подействовали бы быстрее и лучше, — недоверчиво шепчет изумлённый Окси, изучая содержимое карелинских рук. — Не говори глупостей. Меня так мать от кошмаров спасала. Тёплое молоко с мёдом и печенье. И ещё сказка, но… — Гнойный затыкается, тяжело вздыхая, — да какие к черту «но». Любая сказка, главное, спи спокойно.        Мирон ухмыляется, перехватывая чашку из цепких пальцев в свои руки и делая глоток, восседая на кровати по-турецки, расположив одно колено на своей подушке.        Задумчиво скользит взглядом по мягким и немного сонным чертам лица, по рукам, всё ещё поддерживающим блюдечко с печеньем, по изгибу шеи, замирая где-то на уровне мочки уха. — Может, лучше сам спать пойдёшь? А то и разбудил, и не даю уснуть, — вздыхает Мирон, делая ещё один мелкий глоточек молока. — Ты меня не будил, Мирон. У меня свои ночные демоны и кошмары, успокойся, ты ни в чем не виноват, — вздыхает Карелин, отставляя тарелку с печеньем куда-то на кровать, приподнимая подушку за своей спиной повыше и облокачиваясь на неё. — Расскажешь, что снится? — Хочешь залезть ко мне в голову? — Гнойного с детства учили плеваться ядом, конечно, это были уроки не родителей, а улиц, судьбы, жизни, наверное, даже бога и дьявола, если угодно. Ведь лучшая защита — это нападение. Он вновь тяжело вздыхает, пытаясь набрать в лёгкие больше воздуха. — Мне снится то, как я неправильно поступил. Был в моей жизни такой человек, который вроде ничем не заслуживает плохого, но с ним оно случается. А ещё я моментами веду себя как свинья. — Я его знаю? — Нет. Его знаю, наверное, только я один на всём белом свете, — вздыхает в ответ на бесцветную реплику Слава, откидываясь удобнее на подушке, выкрадывая у Мирона одно печенье из трёх на тарелочке. — Он, наверное, есть лишь в моей голове. Это шизофрения.        Слава пусть и говорил об Окси, но явно не о том самом Мироне Яновиче, которого знали все. Нет, отнюдь не так. Он говорил о том, какой образ выстроил в своей голове — в своём сознании, готовом ломаться под новые факты. Этого Мирона знал только он, возможно, даже оригинал не догадывался о существовании такой интересной копии, вариации, способной быть сильной и хрупкой одновременно. Нужным, но чужим.        Фёдоров действительно залез в его голову. Он знает теперь его сны, путешествует в серой жизни изо дня в день, кажется, сейчас будет угадывать самые страшные и непокорные мысли, рвущиеся наружу с боем.        Кровать мала для двоих, Гнойный одним боком постоянно сползает, но ничего. Здесь, в присутствии настоящего Мирона, копия из головы не может показать своих страданий, разбивая сознание Славы. — Почему ты меня забрал и не отпускаешь? — Потому что я пытаюсь уберечь тебя. Мирон, этот мир способен уничтожить и покалечить. А твои эмоции, вся твоя жизнь и так были сплошным кровавым месивом для психики. Разве не так? Я не хочу видеть твои страдания. — Считаешь слабым и жалким? — Я этого не говорил, — фыркает Гнойный. — Не переворачивай, пожалуйста, мои слова. Ты сильный, достойный восхищения человек. Но ты же сплошной оксюморон, верно? За силой скрывается хрусталь. Тебя не просто понять и очень легко сломать. Я не могу этого допустить. А почему… даже не спрашивай, сам не знаю.        Они синхронно глотают в себе одинаковый вопрос, который озвучивать не хватает сил. Слава встаёт, желая спокойной ночи, стряхивая крошки от печенья с шорт и футболки на холодный пол. — Добрых снов, — отзывается Мирон уже в спину своему ночному гостю.        Странно, но даже с недопитой чашкой молока и съеденным лишь наполовину печеньем, Мирону на душе хорошо и спокойно. Улетевший сон вновь обнимает уставшее тело и разум, утаскивая в царство Морфея.        Слава выкуривает ещё одну сигарету, стараясь выкинуть с пеплом вниз зародившийся внутри черепной коробки вопрос. Точно ты в стоге сена смог отыскать иголку, но незадача — палец все-таки уколол.        Он курит, с дымом отпуская всё, что таится в его голове. Пряча этот вопрос в груде других, мешая и запутывая самого себя. Даже и не пытаясь найти ответ в самом себе, как посоветовал первый же из гугл-запросов. Этот вопрос явно был из тех, что стоит оставить без ответа. Но вот Мирон вообще не переживает, закрывает глаза и засыпает, зная, что для этого вопроса просто время ещё не пришло.

***

       Талант — однозначно дар дьявола. В раю искусства не будет. Если бы родители знали, что Мирон подался творить, они бы разочаровались. Конечно, узнав, что он дважды влюблён в мужчину, они бы потеряли уверенность в том, что это действительно их сын.        Чистое искусство заключается далеко не в точных мазках по холсту. Ведь даже с самой точной техникой ты не создашь шедевр. Прелесть искусства в его небрежности, простоте. Шедевры рождались случайно, их никто не хотел создавать. Мирон скорее отрежет себе руки, чем напишет хотя бы строчку из-за того, что её хотят от него услышать. Им всегда двигала слепая мечта, а не желание заполучить богатства и известность. Им двигало желание поделиться тем, что наполняет его нутро, разрывая сознание.        Искусство прослеживается не только в написании книги или стиха, не в написании картины, увы, искусство везде. Оно в узорах мороза инеем по автомобильному стеклу, в потрескавшихся губах, в запахе кофе или костра от футболки, а может, оно в каждом твоём шаге. Незримая красота вроде зачитанной до потерянных страниц книги рождает искусство в той же мере, что любое искусство рождает эту самую красоту.        Кто определяет, чему мы должны восхищаться? Кто расставляет эти стандарты порядка, правильности, красоты? Ты прекрасен в шрамах, венчающих твоё тело, уже сошедших синяках от побоев, замечая рубец на оголенном плече в зеркале ванной комнаты. Мирон искал красоту в созвездии веснушек на лице, в непослушных волосах, в звонком неконтролируемом смехе. В те самые моменты, когда мы себя не контролируем, когда все по-настоящему. Когда твои эмоции — это и есть ты.        Он долго думал, почему сам же отнёс таланты к подаркам сатаны. Но ты творишь, вкладывая в это душу. А души, как известно, нужны исключительно дьяволу.        В пробуждении в обеденные часы тоже теплилось какое-то таинство, наполненное чем-то прекрасным. Мирон не любил просыпаться поздно, но сейчас был более чем всем доволен — солнце на улице, солнце, спрятанное где-то внутри этой квартиры.        Он вновь сталкивается с Карелиным на кухне, когда тот завтракает, — автор самых вкусных бутербродов приготовил омлет. Порция Фёдорова ожидала в сковородке на плите. — Угощайся, всё тёплое, — говорит Слава, спешно проглатывая завтрак с тарелки. — Я тут немножко опаздываю к Саше, у тебя, кстати, телефон надрывался, помоешь посуду?        Мирон логической цепочки в словах не прослеживал, лишь кивнул, разворачиваясь в коридор, к телефону. Четыре пропущенных вызова от Димы. Четыре чертовых вызова от Хинтера. Фёдоров лишь на пол сел. Соскользнул вниз по стене и сел, тупо рассматривая экран телефона. Нажимает на кнопку вызова, слышит знакомый голос, отвечая только односложно. Шокк на том конце трубки торопится, просит быстрее, Мирон соглашается, но сам не особо понимает на что. Сидит так, пока Карелин не выходит с кухни.        Увидев Окси, он к нему кидается, присаживаясь на корточки, потряхивая за плечо. Зовёт, что-то спрашивает, помочь хочет, интересуется. — Хинтер просил о встрече. Желательно, быстрее. Какие-то неполадки с VGB, надо решить. Я согласился встретиться через час… — С Хинтером? Мирон, ты ебобо или как? Я с тобой еду, подожди, напишу Саше, что не смогу с ней встретиться сегодня, — вздыхает Слава, скрываясь на кухне.        Мирон не то чтобы ждал. Он бы и без этого спокойно встать бы не смог — слишком потрясён и шокирован. Действительно ли Шокк хотел разобраться с делами распавшегося VGB или весь расчёт был на то, что Фёдоров припрется на встречу в гордом одиночестве?        Слава на кухне что-то слишком громко буркнул в трубку. С Сашей так не надо — она ведь очень хорошая, любит его, а он грубит. Зачем? Если они из-за этого поругаются, то Мирон потом ещё долго будет чувствовать свою вину. — Давай, нам за час, небось, предстоит добраться в самую задницу этого города, — вздыхает Карелин, протягивая Мирону руку, помогая подняться на ноги. — Мне кажется, это ничем хорошим не закончится. Вызови такси, пожалуйста, — просит Мирон.        У него бледное лицо и неразличимые эмоции. Страх? Боль? Потерянность? Что может прятаться в его голове? Слава хотел бы понимать это, знать, чувствовать. Но нет, Фёдоров свои самые сильные чувства никому не показывал. Беспросветная безликая маска. Не поймёшь, что на ней написано: «уже ничего спасать не надо» или «уже ничего не спасти».        Разница в его таком состоянии очень яркая, если начнёшь вглядываться в детали — в мелкие морщинки в уголках губ и глаз, в болезненных улыбках и в пагубной привычке кусать собственные губы.        Фёдоров на ветру на улице — осиновый лист — тонкий, изящный, дрожащий. Слава пытается успокаивающе взять того за запястье уже в такси, но Окси лишь нервно дёргается, руку испуганно вырывает, изучая происходящее в окне под тихое шипение радио.        Эта реакция — плод присутствия Шокка в буднях или результат утраченного доверия? Неужели та сцена в баре так сильно всё покачнула? — Расскажи, что тебе сегодня снилось.        Мирон просит, не отрывая взгляда от окна. Он все ещё хватается за пешеходов, за другие машины, но Карелин знает, что всё внимание сейчас будет уделено лишь его голосу и рассказу. Оплошать нельзя.        А к Гнойному ещё такая мысль забавная пришла — он же Мирона не выиграл. Точнее, Слава КПСС Оксимирона на баттле победил. Но вот выиграть его себе — не вышло. Мирон себя проиграл, сам подарил шанс побыть рядом, узнать. Но выиграть его, как самый ценный приз, Карелин так и не смог. — Мне снилось, что я в огромной комнате. И с одной стороны вместо стены — густой лес, а оттуда кричишь ты. Что-то кричишь, прорываешься сквозь тайные ходы, рвёшься ко мне. А я даже шага в лес сделать не могу, потому что мне страшно. Я знаю, что там есть хищники, что ты там давно и истощён, но не могу зайти в лес. Ужасный сон, если честно. А что снилось тебе? — Да не важно, — отрезает Мирон, задумчиво отрываясь от окна, скользя глазами по салону автомобиля. — Знаешь, у меня такое чувство, что, будь я немного храбрее, всё пошло бы иначе. — Ты хотел бы, чтоб всё пошло иначе? — Спорный вопрос, — вздыхает Фёдоров, — сейчас меня всё устраивает, сейчас мне нечего менять.        Фёдоров выходит из машины, поднимаясь по трём ступенькам к входу кафешки — встреча обещала быть долгой и неприятной. Слава появился рядом через мгновение, решительно открывая дверь и приглашая внутрь.        Окси заходит и оглядывается — ищет того, кто позвал. Кафе маленькое и совсем неуютное, холодное какое-то. Наверное, при других бы обстоятельствах он бы сюда даже не зашёл — плюнул бы, таща Славу в макдак через дорогу. Но место вполне в стиле Димы. — А вот и Мирон Янович собственной персоной, даже не один, как интересно. У домашнего котика новый хозяин? — Я никогда не был домашним котом.        Мирон от возмущения, кажется, задохнётся, но вида не подаёт — просто Слава теперь его тоже иногда понимает очень хорошо. — Имей хотя бы гордость так не унижаться. Мы пообедать хотели, вот и согласились на встречу. Мирону стало интересно, чем кормят в этой кафешке, — Слава сразу расслаблено сел напротив Хинтера на красивый стул, укрытый белой тканью. — Так ты в роли защитника? — Плеваться ядом — мой хлеб. В жизни мил, в баттле агрессор и хам, да, Мирош?        Замечая, что Хинтер уже собирается что-то ответить, Фёдоров глубоко дышит, точно формулируя собственные мысли в голове. — Закройте рты, оба, — рявкает он тоном рассерженной мамаши на двух своих непутевых сыновей, которые затеяли спор из-за игрушки. — Ты хотел обсудить что-то, связанное с VGB, я должен был подписать какие-то бумаги. Здесь я только ради них, продемонстрируй, пожалуйста. Слав, я тебя очень прошу, закажи мне кофе и кусочек "Наполеона", пожалуйста. Там, видишь, очередь стоит, — Мирон продолжает спокойно, размеренно, так что бумаги оказываются перед ним довольно быстро, а Карелин идёт за кофе, пока Фёдоров занимает его место, вчитываясь в текст документов.        Поверь, что тебе не страшно, и действуй. Вот оно, кредо Окси. Просто поверь в свою ложь самому себе и не давай рукам дрожать. Шокк — публика. Уверенно и спокойно, логично, не дёргано. Тебе не снятся кошмары, твои мысли не съедают тебя заживо.        И Мирон скользит по тексту документа, пытаясь выяснить что-то более конкретное, отыскать подвох. — И давно ты снова стал таким? — Я не понимаю, о чем ты, — роняет фразу Фёдоров, сильнее погружаясь в текст документа. — Таким, как в нашу первую встречу, тем самым Оксимироном, а не Мироном, что будет залезать на стол толкать речь. — О, здоровый сон и душевное спокойствие делают чудеса, знаешь ли. Даже вспоминаешь, что ты человек, а не трофей или игрушка. Чудесное ощущение. — Вы вместе с беременной цаплей? — Нет. И это точно не твоё дело.        Они молчат до появления Карелина с кофе и кусочком "Наполеона". Тот недоверчиво их оглядывает, ставя заказ перед Мироном. Одалживает стул у соседнего столика и плюхается рядом с ними. — Мирон, всё хорошо? — интересуется Гнойный, изучая сосредоточенное лицо. — Прекрасно, сейчас подпись поставлю и поедем. Ручка есть? — Он отправляет в рот кусочек торта, читая последние условия. Берет протянутую Шокком ручку, ставя размашистую подпись на документ. — Ты хоть доешь спокойно, занятой наш, — фырчит Карелин, наблюдая за довольным лицом Димы. — Нужно было только это подписать? — Кажется, да, — кивает Мирон, делая два больших глотка обжигающего кофе. — Я рассчитывал, что Император явится без свиты, думал, ужин организовать, но. — Но дома ужин у меня есть, спасибо, — вздыхает Окси. — Точно всё? — Только если Слава позволит поговорить со мной об очень важной теме. Выйдем? — Окей, — отзывается Карелин, точно не зная, чего от Шокка можно ожидать.        На улице, куда они шли молча, Хинтер закуривает, внимательно разглядывая что-то в окнах многоэтажек напротив. — Он в порядке?        Сначала Карелин ничего не понимает, а потом ему смешно становится. Действительно, в порядке ли Мирон? Кого бы это интересовало. — Не твоими трудами, — буркнул Слава, умалчивая о чужих трясущихся руках, о изнуряющих кошмарах.        Дима спокойно кивает, делая очередную затяжку, наблюдая за тонкой струйкой дыма в воздухе. — А ты-то в порядке? — А я тут при чем?        У Шокка голос спокойный, размеренный, в каждой фразе Карелина вызов и яд, которым, к сожалению, отравить он не может. — Потому что Мирон уничтожает людей. Медленно и постепенно вытягивает всю твою жизнь, — вздыхает Дима, зная заранее, что ему не поверят, его не поймут.        Правда, Слава и не против, чтоб из него всю жизнь вытянули, если это будет делать Фёдоров. Медленно и забвенно. — Боюсь, моя жизнь его не интересует.

***

       Слава после короткого диалога к Шокку стал относиться более снисходительно, пусть и считал его чокнутым. На Мирона же всё подействовало сильнее — череда бессонных ночей и кошмаров.        Карелин каждую ночь сидел, пересказывая в красках свои сны, пропуская в них Окси, чтобы не разрушился в кошмарах. Но было легче сказать, чем сделать.        Вчера Гнойный накапал ему снотворного, так, что проснулся Фёдоров лишь к вечеру.        Дома его ждала лишь одинокая записка от Славы, что он идёт к Саше. Конечно, где ж ему ещё быть, Мирон?