выиграй меня

       Слава сидит на кухне задумчиво, разглядывая самую дебильную скатерть на этой планете. Безобразные синие мотыльки точно выжжены на плотной бледно-розовой материи.        Мирон подходит со спины, мягко опуская руки на напряженные плечи, заставляя вздрогнуть. Карелин поднимает на него глаза, становившиеся по-пьяному стеклянными из-за пива.        Он знает, что случилось у Гнойного, знает о нем всё и всегда, научился понимать. К тому же, это не так сложно — читать людей. Мы оставляем кучи следов, как хлебные крошки или кусочки картинки. Собери их — получишь ответ на вопрос. Люди молчат, когда больше всего хотят быть понятыми. — Это не самое страшное. Знаешь, есть теория о том, что люди в твоей жизни — пунктиры и точки. Может, она всего лишь пунктир к чему-то более важному? К твоей вечной станции, к точке, — спокойно говорит мужчина, сидя рядом, разглядывая то, что творится в голове Карелина.        А в ней лишь протест. За такими словами обычно следует что-то ещё, что-то главное. То, что отзывалось в нем на каждое слово. То, что Мирон знает лучше него. Почему-то так легко догадался. Слава этого слышать не хочет, вскакивает и кричит.        Кричит, приказывая убираться в свою комнату и молчать, молчать, даже думать не сметь. Только самому бы Гнойному понять, о чем конкретно не должен думать Фёдоров.        В глазах Окси снова мелькает страх, тот страх, от которого Карелин его спасал. Тот, из-за которого у Мирона не было к людям доверия и спокойных снов, от которого иногда дрожали руки. И видно, одним криком можно было порушить всё.        Фёдоров в своей комнате и скрывается, оставляя дверь открытой. Обычно за криком же точно следует наказание. Кто он такой, чтобы противиться? Это ведь даже не ссора, просто игрушка оказалась неугодной.        Карелин в то мгновение ненавидел и себя, и Мирона. Он же для него всё делал — никогда не кричал, старался быть всем, что тому необходимо.        Даже пустил к себе во сны, позволяя переворачивать всё внутри. Меняй, Мироша, если хочешь. Ломай и круши. Но тот ведь, зараза такая, ко всему бережно относится. Даже слишком. Постепенно вытеснил всё чужое из снов, оставив только себя.        Мирон во сне, Мирон в мыслях, Мирон даже в соседней комнате. Одержимость какая-то. Он для него от всего отказался. Стоило Саше сказать что-то не то об Окси, попрощался и с ней.        Слава для Фёдорова на всё готов. Забирай сны, мысли, время, воздух. Если понадобится, он отдаст ему свою печень и почки, сердце, разум. Всё, что только понадобится, в жертву принесёт.        И это Гнойного бесит — как так? «Как ты мог выпотрошить меня всего, после того, что я сделал для тебя?» — немой вопрос так и застывает где-то в глотке.        Карелин Окси всей душой ненавидит. Потому что тот надежно застрял в его голове, выучил и изучил. Всегда знает, когда Гнойный проснётся от очередного кошмара, какой чай заварить, когда прикоснуться. Ненавидит за то, что раньше самого Гнойного понял, как сильно Слава в Мирона влюблён.

***

тот же день, до возвращения Славы домой.

       Слава снова едет в этом трижды проклятом метро в самых смутных чувствах — его уничтожили, но стоило этим поделиться с близким человеком, его прах незамедлительно развеяли по ветру.        Он сначала даже сам не понял, что его убили. Жестоко, без объявления войны. Стреляли в голову вплотную, чтобы не промазать. И от Саши он такого не ожидал, хотя, наверное, сам виноват. Он везде виноват сам.        Разговор с Шокком завёл его мысли в полнейший тупик — он буквально не знает, как жить дальше. Он про Мирона страшные вещи сказал, но с чем-то Гнойный был даже согласен.

Всё начинается с малого — Окси просто появляется в твоей жизни, самое ужасное, что ты всегда сам его в свои будни утягиваешь, хочешь, чтобы он был неотъемлемой частью твоей жизни, даже удерживаешь.        Потом ты продолжаешь его тянуть в свою скучную и однообразную жизнь — его ведь всегда мало. Он ведь яркое пятно, заставляет на всё взглянуть свежими глазами.        И затягиваешь. В один прекрасный момент он сам решит остаться, ты будешь этому радоваться, точно ребёнок. Но Мирон ведь не остаётся просто так, нет. Он не будет пытаться изменить тебя, нет. Он будет делать вид, что даёт тебе полную свободу, но сам лишь подбирает короткий поводок. Сам же своей свободой не рискует.        И тогда ты показываешь своё положение буквально — пусть чувствует на своей шкуре. Заставляешь делать то, что тебе хочется, но видишь, что и сопротивления особо и нет. Может, ему самому нравится быть блядью?        Нравится наблюдать, как он обрабатывает свои раны, нравится слышать жалобный скулёж. Всё это слишком тебе нравится, чтобы заканчивать.

       Слава сразу назвал это помешательством и бредом, но кто его вообще слушает? Шокк смотрел со своей колокольни, отказываясь рассмотреть другую точку зрения.        Тогда Карелин и оборвал разговор. Если Окси и сделал Хинтеру гадость, то несколько лет морального насилия явно слишком большая цена.        Да и плевать Гнойному. Он Мирону помогает, спасает, выручает. А значит, его главная задача — счастливый Фёдоров, которому ничего не угрожает. А остальное — шум за сценой.        Саша только такую точку зрения не оценила. Если Шокк бил лишь бы куда-то попасть, пытаясь задеть что-то в Карелине, пытаясь вывести на эмоции, наверное, заставить Окси испугаться, то девушка стреляла точно в голову. Она разбила в прах всё, что у них было.

— Саш, как думаешь, это правильно — привязать к себе человека, чтобы «лишь мой»? Воспитывать, чтобы подходил тебе. Как собачонка на привязи. Ты бы смогла меня к себе привязать?        Девушка лишь поднимает уставший взгляд от телефона. — Да, наверное, смогла бы.

       Ладно, Гнойный пусть и ярый борец за свободу и права всех и каждого, но такое бы он пережил. Если человек может, это не обязательно, что он сделает.        Дальше Саша начала рассказывать о Мироне. Как он ей надоел. Что Слава носится с ним, как с ребёнком. Спрашивает, какого черта они так долго делят квартиру, кричит.

— Это ведь так жалко — быть чьей-то приживалкой. У него миллионы! Неужели нет денег на отель? И вообще, может, он сидит на чем-то? У него руки подрагивают. Тебя не закроют за покрывательство? Это ведь так жалко. — Если ты считаешь, что если человеку нужна помощь — это жалко, то нам не по пути. Прости.

       И теперь он остался с мыслями в метро — о Саше, о Мироне, о Хинтере. О самой идиотской фразе, что только мог ляпнуть Дима — «если Мирон с тобой, то ты уже в его голове, беги, пока он не пророс в твоей».        Он постоянно рвался с Фёдоровым общаться, звал его куда-то, тянул на совместные прогулки, выставки. Хотел ему что-то говорить, всегда горел желанием слушать.        А может, и бежать уже поздно?

***

после приказа Славы убираться в свою комнату.

       Карелин плюхается рядом на полу с Окси, разглядывающим что-то в окне. Просто на звёзды смотрит. Он ведь не Слава, чувствует прекрасное на каждом своём шагу. Немного подрагивает. — Извини, — просит Гнойный, боясь посмотреть в лицо Мирона. — Я давно ещё стёр видео. Не хотел, чтобы ты уходил. — Я знаю. Вот и не уходил, — пожал плечами мужчина, продолжая безучастно смотреть в окно.        Слава молчит, совершенно не зная, что теперь говорить. Говоря правду про видео, Карелин же и планирует провернуть аферу по возвращению доверия. Но Фёдоров снова все знает. — Я… — Просто заткнись и посмотри на звёзды. Представь, где-то там наверху в тебя влюблена звезда, а ты на неё не поднимаешь глаз. Представляешь, как она страдает.        Слава молча смотрит на них всего несколько секунд, а затем снова переводит взгляд на Мирона. — Тогда посмотри ты на меня.        Окси смотрит. У него глаза чистые, ясные, горящие и живые. Синие и спокойные. В них утопиться хочется, чтобы раз и навсегда остаться.        Мужчина ведь просто так никого к себе не впускает. Снами не делится, не даёт долго блуждать по коридорам глаз, не даёт найти ответы на вопросы внутри себя. Это медленно убивает.        Слава вперёд тянется, находя сухие шершавые губы своими. Целует со всей нежностью и трепетом, что могли быть присущи его душе, и эту часть себя отдавая Мирону на растерзание. Но Фёдоров на поцелуй не отвечает. Просто сидит, как и сидел, смотрит на Гнойного, не шелохнётся. — Если ты не хочешь, чтобы я к тебе прикасался, целовал, то так и скажи, сразу. Не надо терпеть, чтобы меня не обидеть или не ранить, я в подачках и жалости не нуждаюсь. Если тебе противно…        Слава затыкается, поднимая на Мирона взгляд, полный жалости. Точно молит о пощаде. Нет, просит о быстрой и не мучительной смерти. — Мне нравится, — выдаёт Фёдоров после паузы, продолжает, уловив недоверчивый взгляд Карелина. — Правда нравится. Губы твои нравятся, взгляды, шуточки и голос, ты мне нравишься. Просто… я боюсь, Слав, понимаешь? Очень боюсь. Я не знаю чего, но боюсь. Я хочу, чтобы ты касался, хочу тебе отвечать… но меня резко охватывает ужас и ступор. Я не знаю, как с этим бороться. Неправильный я какой-то. — Вместе и бороться проще, правда же?        Фёдоров молчит. Его тишина слишком холодная, точно тебя обнимает лёд тысячи Антарктид. И Слава молчать в унисон сдаётся, не растопит. — Закрой глаза, — шепчет он, мягко и едва ощутимо перехватывая чужое запястье. Кисть нервно напряжена, готов защищаться. — Не бойся. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда. Аккуратно, вот так.        Слава ведёт тыльной стороной мироновской ладони по своей щеке, от виска и ниже, проводя пальцами по губам и невесомо целуя их. — Видишь, это не страшно, — всё так же шепчет, точно боится спугнуть.        Мирон тяжело вздыхает, когда рука возвращается обратно к нему, освобождаясь от цепких карелинских пальцев. Глаза открывать не спешит, лишь немного сокращая расстояние между ними, действуя лишь на ощупь. Робко скользит по бедру, поднимается выше, очерчивая рукой туловище, скрывающееся под мягкой толстовкой. Чувствует рёбра, сбивающееся с ритма сердце, тянет руку вверх, застывая на шее, точно считает пульс, добирается до лица, поглаживая большим пальцем щеки от переносицы к вискам. Прижимается лбом ко лбу, точно стараясь передать какие-то свои эмоции, путающие мысли внутри. — Ты меня меняешь, — говорит Фёдоров вполголоса, заставляя Славу вздрогнуть. — Чинишь.        Карелин каждую секунду неловких касаний Мирона даже дышать боялся. Сидел послушно и неподвижно, с подрагивающими от удовольствия ресницами. А теперь слышит голос и сам дрожать начинает, в точности как осиновый листок, нервно прикусывая до крови губы.        Мирон — механизм испорченный, старый и ржавый, но вечный. Скрипит поломанная игрушка. Слава относится бережно, поломать ещё сильнее боится, старается починить. Уверенно и медленно, шажок за шажком. Учит заново дышать, убивает страх, пропитывающий каждую клеточку Фёдорова. Кажется, что они уже одно целое, и одно без другого существовать не может. Но Карелину всё равно — продолжает вытаскивать дрожь из мироновских рук.        Мирон понимает, что легче. Кошмаров меньше, существовать спокойнее. Только если Слава из его жизни исчезнет — кто ж его всего заново соберёт? Фёдоров не может сказать, что любит или влюблён, — чувства слишком громкие для эмоционального калеки. Но он привязан, Карелин в подкорке. Слава КПСС — новый вид психологического расстройства. Слава Карелин — самый тяжёлый диагноз лишь с летальным исходом.        Если Оксимирон без страха всё ещё он, то без рифм уже никто. Если Мирон Фёдоров без рифм всё ещё он, то без Карелина уже пустое место. Жалкое и безнадежное, еле живое. Тыкни палкой, может, ещё подергается.        Слава замирает, а вместе с ним и вся вселенная, когда Мирон неуверенно тянется к чужим губам. От него пахнет грушей и созвездиями, старинной свежестью и вечностью. — Не могу, — Мирон резко отстраняется, охватывая дрожащими руками колени. — Не могу я. Ты в моей голове слишком Шокк, понимаешь? Мне в психушку надо.        Карелин понимающе кивает, мягко и тепло улыбаясь. От этой улыбки Фёдорову всё равно не по себе почему-то становится. А Гнойному всё равно — сейчас Мирон всё ещё здесь, значит, все вокруг — лишь шум за сценой.        А выиграть его у измученного сознания он сможет. У Шокка ведь смог.