выиграй меня

       Гнойный снова просыпается от чужого сдавленного вскрика. Тихого, точно человек, издавший звук, лежал лицом в подушку или прикусил одеяло, дабы не так громко. Просто не хотел быть услышанным.        Наверное, Мирону было бы немного лучше, если бы Слава сделал вид, что ничего не слышал. Но Карелин так не может, вылезает из-под одеяла, направляясь прямо к комнате старшего.        Фёдоров жмётся на кровати — то ли сонно, то ли боязно. Широко распахнутые синие глаза по Славе скользят, изучая до малейших деталей, — Карелину нравится, что Мирон его изучает, но не нравится тот факт, что скорее всего просто сравнивает. — Ты в порядке?        Мирон говорит, что в полном порядке, но таким надрывным голосом. Здесь бы и идиот понял — ложь. Зачем Окси лгать, Карелин никогда не поймёт. Не сможет этого осознать или принять, но, если Фёдорову удобнее иногда соврать, он готов терпеть. — Кошмары? Я могу полежать рядом, пока ты уснёшь. — Нет!        Ответ больше похож на очередной вскрик пробудившегося от кошмара, полный ужаса и чего-то ещё. «Нет, не приближайся, нет, не трогай меня».        Всякий сон из глаз Мирона исчезает, он на кровати садится, кутаясь надежнее в одеяло, прижимаясь спиной к стене. Загнанная в угол мышка. — Тебе снился я, да?        Короткий кивок. Славе кажется это ужасно несправедливым, что Мирон страдает даже во снах. Что страдает от рук человека, который на всё готов ради его счастья. — Что я во сне твоём делал?        Мирон молчит. Ничего говорить не хочет. Лишь смотрит жалобно, продолжая жаться к стене. Во взгляде мольба. «Пожалуйста, прекрати». «Прошу тебя, перестань». — Расскажи, и я не буду здесь стоять.        Фёдоров тяжело вздыхает, смотря куда-то мимо Гнойного, пытаясь потеряться в виде за окном. Он тяжело поднимается с кровати, босыми ногами ступая по скрипучим половицам. Мнёт край своей футболки, неуверенно смотрит на Карелина. — Мне снилось, что мы с тобой были уже вместе. Сидели вместе на каком-то интервью, а ты и слова не можешь сказать на английском. Ничего связного, и меня это так забавляло. Не знаю, как ты, но я был счастлив. А потом мы вернулись домой, а там был Дима, — Мирон присаживается на край своей кровати. — Ты меня продавал, как ненужного пса, торговался. А Хинтер лишь смеялся. В конце ты просто достал камеру, становясь где-то в тени.        Слава молчит, разглядывая мягкие от сна черты мироновского лица. Фёдоров разглядывает половицы задумчиво, то ли ждёт реакцию от Славы, то ли впитывает в себя эту тишину. — Я знаю, звучит не так уж и жутко. Но когда ты там, во сне, оно всё слишком настоящее. И я не знаю, что меня задело сильнее, — твоя помощь Хинтеру или предательство? — Я не собираюсь тебя предавать.        Слава из комнаты вышел, и измученное мироновское сознание расслабилось, пока парень вновь не появился. Он кинул свою подушку на пол, недалеко от кровати, уложив рядом одеяло. Все эти простые действия происходили под крайне изумлённый взгляд Мирона — мужчина будто единорога увидел.        Он щурится немного, подозрительно так, пытаясь уловить подвох, да и вообще уловить смысл действий. Фёдоров ведь ровным счетом ничего не понимает. Видно, чтобы разгадать логику Гнойного необходимо что-то круче, чем быть просто оксфордским выпускником. — Ты сказал, что уйдёшь, если я расскажу, что мне снилось, — вздыхает Окси, хоть и кажется ему это очень некультурным. Но ему больше некомфортно, нежели стыдно показаться невежливым.        Фёдоров смотрит в славины голубые глаза, слишком уверенные. Цвет спокойный и нежный, не броский, тусклая волна на песчаном пляже гладкой кожи. Они добрые и, кажется, доверчивые. На секунду Мирон даже путается — кто здесь кого боится? Карелин кажется настолько беззащитным в своём сонном облике, где дрёма — длинный супергеройский плащ, а пижама — совсем ненадёжная броня, что его хочется защищать. И на миг в сознании гасится то упрямство, что кричало об опасности. — Я сказал, что не буду здесь стоять, так что прилягу, — Слава опускается на пол, укладывает голову на подушку, поджимая колени к груди и натягивая одеяло. — Мирон, если уйду, то ты ведь так и будешь гадать, что ужасного могло произойти, останься я. Но ты ведь можешь увидеть, что всё будет прекрасно. Любой страх — лишь в твоей голове.        Фёдоров глотает что-то вроде «идиот», что хотело слететь с языка. Конечно, исключительно в добром контексте и в лучшем из смыслов, но, может, недостаточном.        Слава засыпает довольно быстро, а вот у Мирона не получается. Прикрывает глаза — призраки прошлого, открывает, а они живьём набрасываются на него, истязая пошатнувшуюся психику.        С этим же надо как-то бороться. Он же тот самый Оксимирон! Кому в голову придёт, что он не может победить всего лишь собственных демонов? Ему точно нужен новый толчок или совершенно дебильный и необдуманный поступок. И Мирон только встаёт с кровати.

***

       Когда Слава открывает глаза, он сначала боится пошевелиться, ведь уткнулся во что-то носом, а во что — не может понять.        Приятный знакомый запах быстро касается его сознания, объясняя, кто рядом, но ни капельки не проясняя ситуацию — Мирон лежит рядом на полу и сладко посапывает.        Мужчина стащил с кровати своё одеяло и даже подушку, правда, бритый затылок удобно разместился на уголке подушки Гнойного, да и завернут был Фёдоров в безопасный кокон из двух одеял.        Во сне у Окси были немного приподняты уголки губ, наверное, снится что-то приятное. А вот Карелину ничего не снилось — лишь темнота. Безобразная тьма, но спокойная, даже чересчур.        Сейчас Слава и шевельнуться боится — прижатый к стене без путей отступления, не может потревожить чужой, без сомнений, чуткий сон.        Лежит, но жаловаться для него — грех. Рядом с Мироном уютно. Он что-то мурлычет себе под нос во сне, наверное, рассказывая сказки и небылицы кому-то хорошему, способному вызвать улыбку.        Слава боится дышать, когда Фёдоров, беспокойно ворочаясь, утыкается носом ему в ключицу, перемещая голову с края подушки к нему на плечо.        Спящее тело, получившее спасение в двух одеялах, прижималось немного ближе с каждой секундой, пока не распахнуло глаза. И тогда Гнойный хотел проклясть весь мир.        Фёдоров смотрит с недоумением, но голову убирать с плеча не спешит, напротив, делает каждое движение слишком растянуто и плавно, медленно, оттягивая момент пробуждения. Садится на пол, задумчиво окидывая сонным взглядом Карелина. — Ничего сказать мне не хочешь? — интересуется Слава, немного сдвигая брови, чтобы вышло грозно, но один фиг — забавно и смешно. — Ничего сказать не хочу, — заявляет Мирон. — Мне стало стыдно. Я там, как царь, на кровати со всеми удобствами, а ты на полу. Так не должно быть.        Слава быстро улыбается, спешно смывая с себя счастье тыльной стороной ладони. Надо же, вот из-за чего Фёдоров готов пересилить себя. Ему стало стыдно.        Ему неинтересно наблюдать за славиной реакцией, сам Гнойный готов спорить, что мужчина знает её наизусть. Окси молча отворачивается, утыкаясь носом в свою подушку и прикрывая глаза. Наверное, пытается вернуть те воспоминания из сна. Слава о сновидениях ничего не спрашивает — боится отнять у Фёдорова нечто светлое и слишком личное, то, что должно принадлежать лишь ему.        Карелин с интересом скользит глазами по татуировке на шее, по лёгкой щетине на щеках, по прикрытым глазам, обрамлённым густыми ресницами.        Кажется, Слава издаёт смешок слишком громко, он сам вырывается, а виноваты исключительно непослушные мысли из головы. — Что-то не так? — спрашивает Мирон, переворачиваясь и приподнимаясь на локте, подперев голову ладонью. Он выгибает бровь по-особенному, так, как присуще лишь ему. — Я просто задумался… бля, месяц назад скажи мне кто-то, что я буду хотеть тебя поцеловать, я б ржал долго и громко. А щас здрасьте, приехали, Мирон Янович, можно я Вас поцелую?        Вопрос был исключительно риторический, Карелин говорил быстро и сбивчиво, с улыбкой и чем-то ещё, чем-то необычным и странным. Мирону никогда полностью не давалось понять положительные эмоции Гнойного, они появлялись тёплой и долгожданной, но разрушительной волной. — Эх, Гнойный, Гнойный, — нараспев тянет Мирон, — можно.        Слава даже знай ответ, никогда бы о поцелуях Окси не спрашивал  — ему казалось это самую малость неприличным, что ли. Как-никак у человека стресс, а он тут со своими поцелуями, когда захочет, когда сможет, то поцелует сам. Торопить сейчас уж точно не самая умная идея.        Но раз можно, то почему бы и нет? Карелину дважды повторять не нужно. Секунда, и он уже тянется к знакомым шершавым губам. Замечает чуть дрогнувшую руку, аккуратно гладит её своей, вычерчивая на тыльной стороне ладони колесо Сансары. Второй рукой придерживает подбородок, направляя и нежно поглаживая, наклоняется и специально промазывает. Целует не в дрогнувшие и приоткрывшиеся губы, а аккурат в их уголок, скорее даже в морщинку от частых ухмылок.        В Гнойном трепета и ласки мало, но сейчас он всю душу вкладывает — чтобы было так, как в девчачьих сериалах — поцелуи, после которых на коже остаются лепестки сакуры, а в животе трепещут бабочки.        И он отстраняется, моментально поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы помочь подняться Фёдорову. Видно, руки у Мирона все-таки подрагивают, но показывать этого он не хочет — предложенную руку не принимает, поднимается сам, тут же пряча свои ладони в карманы штанов.        Слава бредёт на кухню, пытаясь сообразить что-нибудь на завтрак, — идея проста: яичница. Чайник весело мигает алым огонёчком, а Гнойный начинает творить, набивая странный ритм костяшками пальцев о кухонную тумбочку.        Мирон выходит из ванной посвежевший и уже окончательно избавившийся от сна. Глаза сверкают, только плюхается за стол, открыто изучая Славу. Нет, не разглядывая, а именно изучая, до молекул, подробно, пытаясь рассмотреть то, чего не видно. Почему Карелин такой? — Слушай, а как ты понял, что можешь с мужиком жить? — поинтересовался Слава, заливая мелко нарезанную колбасу на сковородке яйцом. — Тебя так толерантная Европа исправила? — Да нет, при чём здесь это? — вздыхает Фёдоров. — Я просто лет в семнадцать, наверное, твёрдо понял, что нет ничего в этом мире глупее, чем выбирать любимого человека по гендерному различию, — Мирон плечами пожимает, немного качаясь на стуле. — Конечно, в приоритете были девушки, первая влюблённость, отношения, потом другие. А потом случился Дима.        Рассказ на этом обрывается, Слава только понимающе кивает. Продолжает рассматривать яичницу, пока голос не заставляет его обернуться. — Ладно, а ты как понял, что опидорасился? — спрашивает Мирон беззаботно с лёгкой усмешкой на лице.        Действительно, Слава, как? Просто собрал все мелкие факты и заставил себя признать? Или было что-то особенное, важнее прочего? — Мы с Шокком о тебе говорили, — вздыхает Гнойный. — Он мне пророчил, что я тоже начну истязать тебя, ведь Окси у нас та ещё сука. А я начал думать о другом, почему решился удерживать тебя? Немного уподобиться Хинтеру? Сделать вид, что диск есть? И додумал — мне чертовски важен ты рядом со мной, мне нравится о тебе заботиться, нравится делать тебя счастливым. Я стал тогда о тебе больше думать, понял… ну вот и понял, что опидорасился.        Карелин не говорит вслух «влюбился», то ли потому, что сам не до конца готов это признать и принять, то ли Мирона травмировать такими признаниями не хочет. — Я поставил ещё в самом начале цель стать тем, что тебе нужно, меняться так, как тебе то будет угодно. Забирай мои сны, хочешь… —… хочешь, забирай мою крышу, Дима, хочешь, забирай сердце.        Начинает Слава, Мирон заканчивает. Ему это так знакомо, так понятно, что даже смешно становится. Просто до ужаса. Но внутри ещё что-то щёлкает, становится неприятно, но Фёдоров продолжает под непонимающий взгляд. — У меня с Хинтером один в один было. Была у меня крыша одна, высокое здание, никто не знал, как на крышу забраться, а я узнал. И сидел там всегда часами. И место было только моим. А потом я отдал её Шокку, подумал, я хочу, чтобы он о ней знал. Привёз в его свой прекрасный город, посадил на свою крышу. Будем в Лондоне, я тебе её покажу. Это самое невероятное место.        Слава улыбается. Конечно, Мирон ведь собирается дать ему что-то лишь своё, особенное, прекрасное. Такое, что другим просто так не заполучить. А Карелину только оно и надо — чтобы Мирон с ним делился тем, что внутри, переставал быть таким скрытным.        Карелин не отвечает, поэтому Окси лишь утыкается в телефон, с удовольствием вдыхая запах подгорелой яичницы, которую раскладывают по тарелкам, сладкого чая и самого Гнойного.        Что-то пишут о делах на студии, завтра требуется появиться, решить проблемы. Мирон лишь самому себе кивает, окей, всё сделает. Директ совсем забит — кто-то восхищается, кто-то присылает своё творчество. Оксимироновские портреты во весь рост нравятся ему особенно, пишет благодарности, одну работу, особенно зацепившую, даже сливает в аккаунт. Медленно сыпятся комментарии и лайки, но Мирону неинтересно, он продолжает изучать сообщения в Директе. Есть одно, заканчивающееся смеющимся смайликом, на аватаре кто-то смутно знакомый. Фёдоров с интересом диалог открывает, параллельно бурча Славе благодарность за завтрак. Отправляет в рот кусочек яичницы, скользя по сообщениям.

«Мирон Янович! Вряд ли ты когда-нибудь это прочитаешь, но кошелёк профукал именно в нашем баре, нашли под стулом, там твоя фотка была с Шокком. Короче, если нужен, то напиши, я подъеду, отдам. Всё в целости и сохранности, как было!»

«А, да, если забыли, кто я такой, то тот бармен, который проверил, как Окси целуется».

       Фёдоров смутно помнит того бармена, но хорошо помнит, что проебенил кошелек, — так и не нашёл его ведь. Мирон залезает на аккаунт парня, оказывается, тот неплохо фотографирует. Скользит глазами по личным снимкам, пока в голове наконец не всплывает имя.        Открывает снова диалог, начиная печатать. Общаться с барменом тем было прикольно, значит, можно и повторить встречу. Во всяком случае в людных местах подвоха не ожидаешь.

«О! Привет, Вано. Бля, за кошелёк спасибо, давай сегодня часиков в три, мб, встретимся, заберу? У бара твоего самое то будет. Начеркай сообщение, чтоб я не проглядел, ок?».

       Мирон высылает одиннадцать цифр, надеясь, что номер дальше Вани по сети не пойдёт, — менять его ещё раз не хочется. — Слав, а ты не помнишь адрес бара, в котором я наебенился? Ну, когда вы меня всем Антихайпом искали. — Конечно, бля, помню, — Гнойный выпаливает ответ, а потом настораживается. — А что такое? — Сообразишь мне туда такси? Надо свой проебанный кошелёк вернуть. — Спустя столько дней ты все же будешь пытаться вернуть свой кошелёк? — Всегда!        Слава улыбается, пока Мирон с аппетитом поедает подгорелую яичницу. Аппетит у него заметно улучшился, раньше он ел очень скромно, а сейчас уже столько, сколько и должен есть взрослый мужик.        Фёдоров воодушевлённо завтрак хвалит, так, что Карелин не верит, что такое он приготовил. Да и готов уже проверить, точно ли они с Окси одно блюдо едят, — в том, что на его тарелке ровным счётом ничего впечатляющего.        Гнойный предлагает (и даже немного настаивает) съездить с ним в этот бар, но Мирон отказывается — зачем ему зря мотаться и панику фанатов поднимать? Слава бормочет что-то о том, что Питер вполне может оказаться тесным городом, но спорить не собирается.        Когда такси у подъезда, Окси выходит из квартиры, говоря о том, что к концу недели Гнойный должен ему поход на выставку. Тот лишь плечами пожимает — должен, так должен. С Мироном прикольно по выставкам ходить, он прекрасно переводит то, что говорят экскурсоводы на обычный русский язык для чайников.        Таксист Окси не узнал, поездка была спокойной, совершенно без пробок. Радио было выключено, поэтому тишину в салоне машины перебивали лишь голоса водителя и Мирона, мужчины обсуждали «то, что было раньше» и что у них имеется сейчас, как менялось все за годы. Разговор, навевающий тоску, но водитель везде вспоминал лишь хорошее, свои рождественские дни в детстве и как здорово быть дед морозом для собственного сына.        Окси задумывался о том, какой Новый Год может ждать его и Славу. Какие подарки? А что вообще можно Гнойному подарить? Тот ведь никогда не озвучивал вслух того, чего бы ему действительно хотелось.        Ваня ждал аккурат рядом с баром, где Мирон с ним и познакомился. Фёдоров был рад встрече, даже очень, поэтому ярко улыбался, пожимая руку. — Мне кажется, что нужно отпраздновать находку моего кошелька. Составишь компанию? — предлагает тот, открывая перед Ваней дверь бара.        Тот стоит немного ошарашенный. Первое, для начала Окси даже не заглянул в кошелёк, чтоб проверить целостность своих денег и карточек, и, несмотря на многочисленные просьбы Евстигнеева это сделать, просто убирает кошелёк в задний карман джинс. Да и праздновать находку кошелька немного не входило в его планы, но он соглашается.        Мирон делает заказ, они начинают какую-то бессмысленную беседу ни о чем. Фёдорову нравится с ним говорить, никаких сложных мыслей, все само раскладывается по полочкам. Нет желания чего-то утаить или скрыть. С Ваней можно и посмеяться, и резко начать говорить серьёзно. Он чувствует эти резкие перемены в Окси, когда тот скачет с темы на тему, пытаясь обсудить весь мир за считанные мгновения.        В речи проскальзывают и извинения за тот вечер, но Ваня лишь рукой машет и выдаёт историю о том, как в выпускной вечер, надравшись в хламину, пытался закадрить белку. — А у тебя смена-то когда в баре? Не притормозишь? В тебе в два раза больше, чем во мне, — заботливо и участливо заявляет Мирон. По молодости помнит, что после попойки на работу идти — ад на земле. — Меня уволили, — пожимает плечами парень. — Что-то там я не так сделал. Девушка узнала, что работы лишился, сразу свалила. Я фотографировал ещё параллельно, мутил дешевенькие фотосессии, с них себе на новую камеру откладывал, а теперь на эти деньги живу, пока новое место не найду. Сейчас, ля, даже грузчики нигде не нужны, ты прикинь?        Мирон задумчиво сводит брови — кем он только не был. И репетитором, и переводчиком, и продавцом, и грузчиком. Тяжело в этом мире найти своё место, даже не только в плане работы. Но рифмы и читка прекрасно дополнили его жизнь, изменили её. — Слушай, могу предложить место своего бэк-мс. Почему нет? Мне кто-то нужен, все равно, ты будешь идеальным вариантом.        Ваня головой отрицательно качает, опрокидывая новую стопку. — Я ж не рэпер совсем, мэн, что я там делать буду? Ты и сам вывозишь прекрасно, — вздыхает Ваня, а затем поворачивается к бармену. — А ты, жук, хватит жулить, льда больше, чем надо пихаешь какой раз.        Мирон смотрит на Евстигнеева задумчиво, бровь выгибая, — что это за выпад на бармена? Тот в ответ лишь рукой махнул — мол, профессиональное.        Разговор о работе они решили перенести на тот момент, когда оба будут на свежую и трезвую голову.       Янович не замечает, как Ваня доходит до такой кондиции, что не в силах назвать свой адрес. Видно, Мирон ошибся — в Евстигнееве было раз в пять больше алкоголя, чем в Окси.        Тихо выругавшись, не собираясь оставлять нового друга отсыпаться в баре, пока его не попрет охрана, Мирон стал звонить Карелину. — Сла-ав, а Слав, — тянет он в трубку, надеясь, что просьба не будет выглядеть слишком наглой. — Ты упился и снова проебал кошелёк? — Да нет же, — фыркает Мирон, — мы тут с другом посидели, у него в жизни проблемы, упился в говнище, адрес не назовёт, можно я его к тебе привезу? Где-нибудь положим. Не могу его в баре бросить.        Карелин, конечно, разрешает. Даже поправляет на «к нам». А что ему ещё остаётся? Ему нравится эта черта Мирона — доброта. Он не может оставить друга в баре, не может смотреть, когда кто-то рядом спит на полу, и ложится рядом.        Он встречает гостей на пороге, Ваня что-то бубнит и постоянно извиняется, называя какие-то странные числа. А Мирон лишь бормочет, что гость довольно тяжёлый, поэтому Слава его быстро перехватывает и отводит в свою комнату, укладывая на кровать.        На кухню к Мирону он залетает в недоумении. — Это твой друг? — Ну да, — кивает Фёдоров, делая пару глоточков чая. — Друг. — И давно вы с НИМ дружите? — Нет… Слав, да что с тобой? — Ты с этим барменом недоделанным целовался, а теперь притаскиваешь его домой, называя другом? За две пьянки подружиться разве можно? Мирон, то есть мне ты не доверяешь, поцеловать меня не можешь, а тут сразу друзья? И его ты, кстати, поцеловать смог. Что это такое? Как мне к этому относиться?        Мирон молчит, понимая, что Карелин прав. Прямо во всем. Понимает, что поступил неправильно. Что не имел он права вот так приводить Ваню домой. И как извиниться не знает — любые извинения сейчас смешными покажутся. Молчание нарушает Слава, приземляясь на стул. — Сашу я никогда и ни к кому не ревновал, был уверен в своих чувствах, доверял ей, — он мрачно улыбнулся, — но ты другой случай. Если бы она при мне поцеловалась с кем-то… максимум бы ввязался в драку, мол, мое трогают. Но, наверное, она никогда не была моей. Ты целовался с тем парнем, когда нас не связывало ничего в романтичном плане, но мне было безумно неприятно это видеть, клянусь, я был готов убить кого-нибудь голыми руками! Но только не вас двоих, нет, вас бы я даже пальцем тронуть не посмел. И сейчас мне даже немного больно это вспоминать, — тот перевёл дыхание, разглядывая люстру, — ведь человек, которого я считал своим, конечно, не в романтичном плане, но своим, смог найти радость в ком-то, кроме меня. Во мне правда жила уверенность, что только из-за меня ты можешь радоваться, быть счастливым, свободным и спасённым. Я в тот миг начал понимать, что ты мой в другом смысле. — Я жил с Хинтером долгие годы, — напомнил Мирон, — я знаю, что бывает, когда думаешь, что человек твой. — Не в сумасшедшем смысле Шокка, — поспешил оправдаться Карелин, — просто мой. Понимаешь? Ты можешь общаться с кем хочешь, сколько хочешь, где хочешь… у тебя полная свобода, — он переводит дыхание в очередной раз. — Когда я учился в институте, нам одна преподша рассказала теорию об атомах, что, мол, тысячи лет назад все мы были атомами какой-нибудь огромной звезды, частичками одного целого. И атомы помнят тех, кто был рядом с ними. И мне кажется, если это правда, то дери меня черт, но наши атомы были рядом, частичкой одной и той же звезды. Вот в каком смысле мое. Человек, который делает мой мир красивым и целостным, который может быть моей ебучей частью. Понимаешь? Хотя я сам не понимаю, что говорю, но смысл ведь доходит, правильно? Я в том смысле, что отпущу тебя, если ты найдёшь кого-нибудь. Я ведь уже давно прилагаю все усилия, чтобы ты был счастлив. Но если это будет этот Ваня… клянусь, я сломаю тебе нос. — Ты ведь это не просто так говоришь? — Конечно, это предостережение, — кивнул Гнойный. — Но вообще, я просто очень хотел бы, чтобы ты знал, что именно я чувствую. И это намёк. Поделись тем, что ты чувствовал, когда я целовал Сашу. — Я радовался. Правда, исключительно радовался за тебя и за нее, особенно в первую встречу. А потом я заметил, как вы целуетесь на кухне. Я чувствовал себя идиотом, Слав. Мне показалось, в ночь до этого, что в тебя можно влюбиться. Но что мне влюбляться в человека, у которого все хорошо, что он счастлив? Мне чудилось, что было бы здорово, сиди мы вот так, и рассказывай ты мне про чёртовы атомы. Но тогда все оборвалось, мне красиво напомнили, что у тебя и без меня всё безумно круто. И в голове щелкнуло, я опять ведусь на ту удочку. Что мне светит лишь такой же плен и твои какие-нибудь заморочки. Я боялся тех картин, что начали расцветать в моей голове, если бы криво-косо, но сошлись. — Придурок, — выдохнул Слава. — Я не маньяк и не псих, в миллионный раз тебе говорю. — Ой, отвянь. Какие картины ты бы себе придумывал, а? И вообще, я иду спать, — вздыхает Мирон, направляясь в свою комнату, но оборачиваясь уже в дверях. — Ты Саше рассказывал про эти атомы? — Нет.        Гнойный идёт следом, видя, как Мирон вновь перекладывает свои подушки и одеяла на пол. Ему так спокойнее — есть защитное расстояние.        Мирон устроился поудобнее, разглядывая потолок, пока Гнойный пытался пролезть к своему месту. Конечно, он планировал эту ночь провести в своей кровати, а не на полу, но её удачно занял Ваня. — Шокк часто любил повторять одну такую фразу… ты должен спать рядом со мной. Должен я спать рядом с ним и точка, — Мирон ухмыляется и часто меняет интонации, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я не знаю, что для него в этом было особенного, но ему это было необходимо. Во сне он был безобидным, даже не обнимал, не закидывал руки или вроде того, будто я резко становился хрустальным, и он не хотел меня разбить. — Именно поэтому ты тогда не хотел, чтоб я полежал рядом, пока ты уснёшь? Я бы ушёл, Мирон, я бы не заставлял тебя лежать рядом со мной. И сейчас тебе тоже неприятно? — Нет. Я очень люблю тараканов в своей голове, которые ругаются с соображалкой. Шокк любил уют и удобства. Он бы не лёг вот так на пол. И мне всё ещё было боязно все-таки предложить тебе лечь на кровать, мало ли, какой образ вспыхнет в разуме. Но Хинтер из моих кошмаров такой же, как настоящий. И мои полезные тараканы предложили сбежать от него на пол. Знаешь, мне даже кошмары не снились, — вздыхает Мирон. — Мне нравится. И, если что, как никак, спать на одном полу не так пидорски, — улыбается Фёдоров.        Гнойный улыбается и засыпает.        Утро следующего дня было сумбурным — Ваня соглашается стать бэк-мс Мирона, извиняется и благодарит за гостеприимство. Они договариваются поговорить о деталях завтра или послезавтра. А потом разные машины (разные — по настоянию Гнойного) отвозят Окси в студию, а Ваню домой, хотя места располагаются в шаговой доступности.        Вечером Фёдоров долго слушает о том, кого он вообще взял в бэк-мс, что как так можно. Но Мирону все равно — для себя делает, а ревность Славы только умиляет.        Отправляются спать они по разным комнатам, но Слава снова прискакивает на крик от кошмара с подушкой и одеялом. Приходится двоим располагаться на полу.        С утра Окси будят прикосновения таракана к пальцу — конечно, не обитатель его головы, но зато полноправный житель квартиры Карелина. Фёдоров довольно брезгливый — поэтому с криками, где и в каких позах он ебал этих насекомых, Мирон поднимает Карелина, загоняя на кровать и залезая следом. Да, кровать от тараканов не спасёт, но так хотя бы спокойнее.        А Слава только диву дается: какие же, всё-таки, тараканы — полезные насекомые.