выиграй меня

       Гнойный снова уже недели две не видит Мирона нормально. Он пихает в себя один жалкий бутерброд (из семи, что ему режет Слава на завтрак каждый вечер), уходит до рассвета (именно поэтому завтрак Карелин оставлял с вечера) и приходит далеко за полночь.        У Фёдорова дела на студии, надо сделать из Ванечки хорошего бэк-мс, надо порадовать всех новыми треками, конечно, надо решать каждый день андеграунд он или продажный гандон.        А Слава помирает понемногу, пишет какие-то грустные строки, которые ему самому не нравятся, кидает черновики Замаю, бухает со Светло. Самое обидное, что Окси не замечает того, что Карелин разлагается, — у него нет времени это замечать.        Мирон, скорее всего, даже не спит почти. Теперь ночью Слава просыпается не от встревоженных криков или типа того, а от звонка чужого мобильника или чуть повышенного тона в разговоре по телефону, тут же сходящего на шепот.        Фёдоров снова творит: ярко, сильно, читает, помогает другим. Ебашит какие-то сумасшедшие идеи про ФБ Рестору, но Славу не посвящает, нет, зачем.        А Карелину хоть на что-нибудь бы отвлечься. Бухать с Ваней — уже все равно, что в водке топиться. А менять вектор движения уже поздно.        Слава дёргается от звука сообщения на телефоне, отрывая покрасневшие глаза от экрана ноутбука.

Я буду сегодня в семь, наконец нормально пообщаемся!

       Карелин чуть на месте не подпрыгивает, потирает глаза, надеясь, что это не сон. И правда, сообщение настоящее, его написал Мирон. Он, сука, о нем помнит и хочет нормально поговорить.        И Гнойный в миг забывает, что Фёдоров довольно сильно задел его самолюбие, не ответив на «я люблю тебя» ровным счётом никак, что позволял прикасаться, но не прикасался в ответ.        Слава подрывается с места, закрывая "Ворд", заказывая из какого-то ресторанчика на 18:45 доставку еды. Чтобы все к приходу Мирона было тёплым и вкусным, а не стряпней Славы.        Весь день Карелин пытался привести всё в порядок — убрать так, как убирает Мирон, помыть так, чтобы было идеально. Каждый шаг сегодня — попытка прыгнуть выше своей головы.        Но вот на часах уже 19:24, но Мирона всё нет. Еда постепенно остывает, а Слава теряет терпение. Сначала его охватывает волнение, что с Окси случилось что-то, а потом любые такие мысли стремятся в пропасть.        Мирона нет на пороге и в 20:01, и в 21:37, но зато в десять дверь кухни скромно распахивается. Фёдоров стоит перед поникшим Славой, виновато рассматривая накрытый стол и все блюда, сонно моргая. — Прости…        Фёдоров сейчас настолько простой, что даже смешной, — стоит в серых носках на холодном кухонном паркете, кутается в свою имперскую толстовку, то и дело пряча руки в карманы джинсов. Он хлопает своими пушистыми ресницами, жмётся возле двери, точно школьник, что опоздал на физику, потому что проспал. — Замучал ты меня извиняться за эти дни, забыли.        Слава бурчит быстро и недовольно, сразу заметно, что обиженно. Он встаёт и бредёт к раковине, начиная быстро искать, чем занять руки. — Но, Слав… — Забыли, я сказал.        Голос у Гнойного холодный и резкий. Окси садится на стул, отрывая себе одну виноградинку и отправляя в рот, — желудок счастливо урчит. — Как у тебя день этот прошёл? — он пытается быть непринужденным, ведь «забыли» же, но выходит хуево. — Ждал, ждал одну карлицу лысую, а она загуляла. — Слава моет зачем-то чистую тарелку, но резко выключает воду, поворачиваясь к крану спиной. — Сука, вот что тебе надо, я не пойму? Я так устал, Мирон, так устал! Я себя чувствую вторым Шокком, потому что могу сделать с тобой всё что угодно, а ты в ответ ничего не делаешь. Мы хотели попробовать бороться вместе, но ты пропадаешь с Ваней на студии, я не могу так, не могу!        Мирон встаёт со стула, подходит, целует. Движения четкие, резкие, но Слава в поцелуе совсем растворяется, втягивая приятный запах, а затем слизывая с чужих губ сладковатый привкус вина.        Он слишком послушный, скажешь — делает. Не нравится капризному Славе, что тот не проявляет инициативы — раз и поцеловал. Только Гнойный так не хочет, не хочет по команде. — С кем. Ты. Пил.        Риторический вопрос, произнесённый самым железным тоном. Так, что у Мирона внутри все сжалось.        Правда, жалко сейчас себя чувствует исключительно Гнойный — его точно уже долго обманывают. Он тот планктон из мультика про жёлтую губку со дна океана. Он свое сердце готов отдать, но оно никому не нужно. И всю свою жизнь тратит на то, чтобы заполучить секретный рецепт от мироновской души. — Давай, скажи, что с Ваней, но вы только друзья. Конечно, только так. А пара пьяных поцелуев — пустяки! — Слава активно жестикулирует и много ругается. — Не было никаких пьяных поцелуев, ты чего? И пил я не с Ваней, я со студии ушёл в пять с копейками, к семи должен был быть дома, а он там сидел… — Так где ж ты потерялся по дороге? — Шокк. Мы должны были встретиться на пару минут, а засели… говорили про отношения, про… — Так вы ещё снова вместе? Прекрасно, можешь собирать свои манатки и валить к своему любимому мучителю! — Да дослушай ты меня! Если захочешь, чтоб я собрал вещи и свалил, то я так и сделаю, но дослушай. Не вместе мы с Шокком, нет. Мы говорили о наших с тобой отношениях, дурень. Я пытался найти тот момент, когда Шокк стал мучителем. — Да зачем тебе с ним о нас говорить? — Да потому что ты мне важен, придурок ебнутый! Я пытаюсь понять, почему вы в моем мозгу путаетесь, чтобы больше совсем не бояться тебя, чтобы у тебя был нормальный любимый человек, который может дать тебе все!        Окси надулся, плюхаясь обратно на стул, обиженно напихивая щеки виноградом. Слава смотрел на него с неким ликованием, — признал, жук, что важен — но и с подозрением.        Он плюхается перед Мироном на колени, стараясь заглянуть в глаза. — Ну ты ж мне и так всё можешь дать, — вздыхает он, стараясь говорить максимально спокойно.        Мирон кивает, а затем вздыхает и выдаёт свою версию. Ту самую чокнутую версию Шокка, где Фёдоров получил то, что заслужил.        Окси в красках рассказывает о том, что обычно целиком отдаёт себя творчеству, что пропадал на студии неделями, не ночевал дома вообще, что постоянно много пил.        Выдаёт, что, удерживая дома и контролируя его, Хинтер пытался проявить какую-то заботу, что за все был ответственен он, а Мирону оставалось лишь творить.        А завершением стало заявление Фёдорова о том, что с Димой иногда он действительно обходился по-свински. — Ты чо, совсем дундук? — Гнойный после красочного рассказа сидел в полном шоке, хлопая ресницами и прикидывая, что надо было сказать, чтобы ТАК мозги промыть. — То есть этот мудень тебе всю нервную систему к хуям загубил, а ты… блять, да у тебя реально стокгольмский синдром, или это твоя шиза ебучая делов натворила? Всё, биполярочка снова мозги любить начала? Мирон, может, того, к психологу, а? — Да ты не поймёшь, — Мирон лишь рукой махнул, а Слава взрывается.        Карелин с пола вскакивает, смотрит непонимающе и слишком раздраженно. Такие эмоции Федоров у него впервые вызвал — гнев. — Я, блять, не понимаю? Я не понимаю? Да я заебался понимать тебя! Ебучий случай, а его, сука, не пойму. Мирон Янович, к вашему императорскому сведению, Я ВАС ПОНЯТЬ ПЫТАЮСЬ НЕСКОЛЬКО ЕБУЧИХ МЕСЯЦЕВ. Его трогать нельзя, надо оберегать, заботиться, Хинтер ему всю жизнь сломал. И это было явно не для того, чтобы ты на этой кухне сидел и ему соболезнования высказывал! И знаешь что? Я собирался тебя от Шокка увезти, спасти? Я это сделал. А квартиру в общежитие я превращать не собирался. Надеюсь, императорских сбережений хватит на квартирку, а мою жилплощадь, пожалуйста, освободите!        Мирон просто встал и вышел, Слава даже слышал, как тихо тот закрывает входную дверь. За вещами, наверное, зайдёт завтра.        Гнойный лишь громко сглотнул, не понимая, нахера он это все говорил? С чего завёлся? Надо ж перед Мироном извиниться. Надо ж его найти.        Но открывая телефон, Карелин пишет совсем другому абоненту.

Надо встретиться.

***

       Фёдоров сидит на чёрном кожаном диванчике в студии, от Вани его отделяет прозрачный столик, а Евстигнеев удобно устроился на стуле.        На столике много каких-то журналов, некоторые выглядят слишком помято, но Мирон, не отрывая от них глаз, рассказывает всё, что произошло у него за сегодня.        Парень к концу истории как-то странно на Фёдорова покосился, покачивая головой. В глазах читалось что-то вроде: «Ты ебобо, мэн?». — Миро, я ставлю сотку на то, что ты главный долбаеб этого года, — вздыхает Ваня, внимательно выслушав историю Окси. — Ну и нахуя ты ему напиздел про Шокка?        Мирон ждал что-то вроде этого вопроса, поэтому ответ был готов ещё давно. Он сам себе на него много раз отвечал, пытаясь уверовать в то, что это хорошее решение. — Его должна была задеть та версия. Меня просто заебала вся эта атмосфера спасённого Мирона и доброго рыцаря. Чувствуя себя пиздец должным, а не как раньше, до Шокка, я не чувствовал себя свободным. Я ж пока на студии ночевал, один засыпал, один просыпался — без кошмаров жил. Стоит ночевать в квартире, все по новой. Просто моей психике нужна пауза от всех этих недоотношений, вот и все. Я вернусь в норму и смогу построить нормальные отношения. — А ему-то это нужно будет? Я ни на что не намекаю, конечно, но не было бы проще нормально поговорить и объяснить про паузу? — А если бы он себя винить начал? Так я хоть извинюсь за то, что долбаеб, объясню, как было, ну и помиримся. — Или он пошлёт тебя нахуй с такими методами. Твоя проблема в том, что ты сам загоняешь себя в ситуации, которые могут потенциально тебя уничтожить. — А иначе жить скучно, — пожимает плечами Мирон, поудобнее устраиваясь на диванчике в студии.

***

       Когда Гнойный замечает Хинтера, трезво соображать он уже не может. Перед ним человек, который сломал жизнь одному из самых важных людей в славиной не особо долгой жизни.        Карелину слишком хочется сделать ему больно, вытащить из себя самый ядовитый панч, но понимает, это не особо поможет — его слова Шокка не ранят.        У Славы нет возможности уничтожить психику Димы по щелчку пальцев, дабы показать, что именно тот сотворил с Мироном.        Поэтому Карелин просто сбивает Хинтера с ног, от неожиданности тот даже не сопротивлялся. Слава уверенно приложил его к стене какого-то жилого дома, придерживая за шею. — Что ты ему, блять, наговорил? Как ты умудрился ТАК всё поменять словами? — О чем ты говоришь, ебанутый? — О Мироне. Стоило тебе с ним выпить и всё, сука, пошло совсем не в ту сторону. Что ему сказал? Что? — Я не пил с твоим Мироном, окстись, парень.        На лице Димы — недоумение. На лице Славы — полное непонимание ситуации. Он уверен в том, что Хинтер не врет, да и не выглядит он хотя бы немного пьяным. Если не врет Шокк, то врет Мирон.        А зачем Фёдорову лгать? Слава тяжело вздыхает, отходя от Хинтера. Ему вообще ничего не понятно. Мирон не из тех, кто сидел бы и пил в одиночестве, обещая вернуться пораньше. Если не Хинтер, то кто?        Слава вместо извинений вываливает всю историю, просто так, лишь бы рассказать. Доехать сейчас до Светло или Замая равносильно путешествию в другую галактику.        А Дима на удивление не уходит, нет, внимательно всё выслушивает, изредка кивая. — Мирон просто не хотел уходить виноватым, вот и все. Теперь же здесь ты козел отпущения, вот и всё, сам прогнал, сам наорал, а он белый и пушистый. Придумал тебе идеальную историю.        Слава отрицательно качает головой — не верит. Извиняется, быстро прощается и уходит в сторону метро, пытаясь доехать до дома.        Но доезжает до мироновской студии, путаясь во двориках, пытаясь найти нужное место. И понимает, что находит, когда издалека замечает, как тяжёлая дверь открывается. Оттуда выходят Мирон и Ваня, смеются и о чём-то громко говорят. Фёдоров перекинул руку через чужие плечи, шутит и никого вокруг не замечает.       Первая мысль Славы — подойти, разобраться и все-таки забрать Окси домой, но он и шага в итоге сделать не может — обещал отпустить. И Карелин шагает к метро в гордом одиночестве, давясь собственным жалким обещанием.