выиграй меня

— Ваня, ты не понимаешь, это идеальный план!        Вдохновлённый порывом Слава долго и подробно описывал другу свою идею, пока Светло подбирал цензурный синоним к слову ‘ебнутый’. Так или иначе, других вариантов в голове при прокручивании плана Карелина не возникало.        Гнойный свой план долго продумывал, очень долго, целую неделю без Мирона в своей квартире. Но зато вещи его были на полках в шкафу. Интересно, почему не забрал? Как много уже шмоток на замену купил? А какие? — Ты ебнутый, — Ваня качает головой, отказываясь искать более приличную замену прилагательному, ведь описывает просто идеально.        И Гнойного, и его невероятный план. Здравые нотки тонули в нем от ревности. Правда, голос разума и в Фаллене не пробивался — до сих пор не пришёл в норму от «прикинь, я тут в окси втюрился, а он того, ушёл», которым Ваню ошеломили с порога. «Пришёл, блять, пива попить», — думал Светло, слушая тот самый ‘гениальный’ план Карелина.        Заключался он в том, чтоб Ваня познакомился с начинающим бэк-мс, предлагая свою помощь и советы. А пока они будут общаться, то следует мироновского Ивана очаровать, да так, чтоб тот и думать забыл об Окси. — Вань, ну пожалуйста! Если он с Мироном связался… — Та с чего ты взял, что он с ним связался?        Ваня Карелину всегда помогал, всегда и при любых обстоятельствах, на полную выкладывался. А сейчас вообще делать нихуя не хочется, потому что это же Слава — накрутил себя своими чувствами и сходит с ума от того, чего нет. Например, от этих якобы тёплых любовных отношений между Фёдоровым и его бэком. — Как с чего? А, я ж не рассказал. Ну, короче, приехал к Мирону на студию, хотел встретить, а они вдвоём пьяные в обнимку выходят…        Светло лишь глаза закатывает: если вспоминать, сколько раз они выходили в обнимку, будучи бухими в говно, то, по логике Гнойного, им пора уже под венец.        Ваня эту мысль и озвучивает, но Гнойный лишь отмахивается, у него в голове уже давно сценарий идеальных отношений того Вани и Мирона, а от сценария этого передёргивает. — Да, но мы не целовались! — выражает протест Слава, пытаясь оправдать свои же слова. — Вспомни день рождения Замая два года назад. Ладно меня засосал, ты чуть не женился на унитазе. Как там Мирон Янович отнёсся к твоему мимолетному роману с сантехникой?        Карелин глаза закатывает — зачем такое-то вспоминать? Гнойный тогда был не просто в хлам, а как сказали бы в рекламе по ящику, в хламищу. Ну или как тогда он отправил сообщение Саше: «не могу говорить, я тут просто в хламидомонаду».        Т9 — штука такая, вроде все сообщение выглядит понятным и красивым, но иногда случаются такие ‘хламидомонады’. Но бухому Гнойному тогда было важно лишь одно — такое слово существует, это не просто набор букв и получателю не придётся отгадывать значение с помощью гугла и всех словариков мира.        С Сашей было просто — хочешь надраться? Да пожалуйста. Она ещё с тобой за компанию выпьет, всех развеселит и придумает какое-нибудь ахуеть веселое приключение для компании бухих в дрова людей (им ведь всем море и горы по колено в таком состоянии).        А с Мироном… его же понять нереально, точно читаешь этот дебильный учебник по физике за девятый класс, где все описано так, будто ты не ученик не самой престижной школы, а уже лауреат нобелевской премии.        Оксимирон — хуйня настолько непонятная, что черт ногу не сломит, но повесится в панике от безысходности. Правда, во всю эту мистику Слава не особо верил, зато дьявола своего приобрёл, — Фёдоров прекрасно справлялся с ролью личного властителя собственного карелинского ада.        Правда, его приход не сопровождался противным запахом, точно из бочки серы. Он не предупреждал звонком, не писал сообщений, просто пришёл и позвонил в дверь.        Слава в глазок смотрит, видит Мирона, но уверен, что зрение его обманывает. Просто берет и нагло врет. Но дверной звонок его в этом разубеждает — слуховые и зрительные галлюцинации одновременно — слишком круто, поэтому приходится поверить в присутствие Оксимирона за дверью. — Вань, может, он возьмёт и уйдёт? — шепчет Слава, надеясь, что с той стороны двери его не слышно. — Еб твою мать, Карелин, ты вернуть его хотел, какой уйдёт? Иди и ставь чайник, вперёд, — Светло подталкивает друга в направлении кухни, а сам уверенно распахивает дверь, — Оксимиронов приветствуем! Чем занесло? Проходите, сударь, проходите, ФаллЭн к Вашим услугам… — Привет, а Слава уже спать завалился? — Мирон выглядел вполне дружелюбно и весело, так что Ваня напряга никакого не чувствовал.        А вот Слава, напротив, на кухне был точно на иголках, смотрел на закипающий чайник, понимая, что сам точная его копия. Подскакивает на месте, поспешно выходя в коридор, запихивая в карман джинсов карту. — Я пойду куплю что-нибудь к чаю, — заявляет Карелин, уверенно открывая дверь, проскальзывая мимо Вани и Мирона, стараясь на них не смотреть. — В тапочках? — спрашивает Фёдоров, недоверчиво оглядывая внешний вид Славы. — Да тепло на улице, чего зря кроссы надевать? Только время зря потрачу, — пожимает плечами Карелин, исчезая за дверью.        Ваня отрицательно покачивает головой, пряча лицо в ладони, пока Окси непонимающе на него смотрит. Объясняй, мол, какая пчела друга твоего в пятую точку ужалила.        Светло вздыхает тяжело, переводя свой взгляд от Мирона к входной двери и обратно, а затем жестом приглашая на кухню.        Пока Фаллен плюхается на стул, Фёдоров сначала мнётся, а потом начинает хозяйничать — здесь он все равно чувствует себя как дома. Наливает чай, режет бутерброды, точно он гостей принимает, а не Слава. Ванечка с мыслями собирается, раз за разом тяжело и устало выдыхая. — Карелин долбаеб, — заявляет тот, в очередной раз тяжело выдыхая. — Я в курсе, — кивает Мирон, распределяя бутерброды по тарелочке, — ещё гениальные мысли?        Ваня лишь отмахивается, это было бы идеальным началом его долгой речи, но Фёдоров удачно сбил следующую мысль. — Ладно, подойдём к императору с другого бока, — вздыхает Светло, — у тебя чёт есть ванильно-романтично-любовное с бэком твоим новым? Ваней этим или как его? — А, — тянет Мирон, — ну тут уже всё ясно, нет у меня ничего с ним, так Карелину и передай. — Если я ему так прямо скажу, он мне голову отвинтит, что я с тобой об этом говорил вообще, — отзывается Фаллен. — Я должен этому Ване написать, совратить под предлогом передачи опыта, да и очаровать так, чтоб он о тебе думать забыл. — Ваньке можешь написать, конечно, если Славе от этого легче станет, но он пока все силы на фотографию отдаёт, — говорит Мирон, наконец рядом присаживаясь. — Но придумал он, я погляжу, целый план, да?        Ваня с секунду думает — сдавать друга или нет? Что ему от Окси вообще надо? Как быть для Карелина максимально полезным? — А ты мне вот скажи, не зря ли? У тебя к нему хоть что-то есть?        Фаллен собой доволен — Славу вроде и не сдал, да и про чувства Яновича сейчас можно всё узнать. А там уж и понятно станет — необходимо ли своей репутацией рисковать при знакомстве с этим загадочным Ваней или эти двое и без их участия всё решат? — Есть. Но у меня был не очень удачный опыт в прошлых отношениях, боюсь ещё раз шишек насобирать. Даю психике заслуженный отдых, — пожимает плечами мужчина. — Вань, ну ты мне скажи, кто начинает отношения, уже проживая в одной квартире? — А плохо что ли? Да и вещи целее, зная Славу… ещё утопит ноутбук, принимая душ с твоими фотками, как подросток. Плюс он реально уверен в том, что тебя у него нагло увели, поговори ты с ним. А то следующим шагом его ‘гениального’ плана будет упросить меня с кем-то потрахаться, во имя высшей цели. — Ладно, поговорю, — кивает Мирон, собираясь отложить разговор на какой-то период, но Ваня, кажется, все иначе распланировал.        Он поднимается из-за стола, счастливо и довольно вышагивая в коридор. Кажется, довольно поздно соображает, что происходящее было бы неплохо объяснить. — Вы тогда поговорите, а я пойду, не буду мешать. Надеюсь, завтра меня уже не будут уговаривать никого очаровывать, — заявляет Светло, зашнуровывая кроссовки и укутываясь в куртку.        Дверь хлопнула, а Мирон остался один в этой квартире. Вполне уютной, уже почти ‘своей’ и больше не пугающей. Фёдоров несколько раз обходит все комнаты, прежде, чем отправляется в ту, которую ему когда-то предоставили.        Когда Слава открывает входную дверь мыском тапочка, то не замечает куртки Вани на вешалке в коридоре. Ему этот знак уже не нравится, но он закрывает входную дверь, проходя на кухню, где начинает разбирать продукты к чаю. — Ебучие тараканы! — раздаётся голос в одной из комнат.        Прибежав на крик, Карелин застал Мирона, который вытаскивал абсолютно все вещи из шкафа. Движения у него были резкими, вытаскивал из ящиков все рывками, видно, чтобы тараканы испугались и разбежались.        Подхватив кучку своих вещей, он, не обращая на Славу внимания, пошёл в соседнюю комнату (ту самую, где Карелин жил). Куча мироновских вещей улетела на палас, а сверху на неё посыпалось содержимое карелинского шкафа. — Я, конечно, все понимаю, но это МОИ вещи, на минуточку, — говорит уже порядком шокированный Карелин. — Я, конечно, все понимаю, — бурчит Мирон, передразнивая, — в этой антисанитарии жить ты не будешь, — заявляет он. — Ты издеваешься? Пропадаешь на неделю, а потом заявляешься за своими вещами, ещё и мои прихватывая? Так дела не делаются!        Мирон был спокоен и сосредоточен на сборке вещей, он прошёл мимо ничего не понимающего Славы, вытянул из ниши чемодан и вернулся обратно, пытаясь аккуратно запихнуть всю кучу внутрь. — Первое, я не пропадал, просто не жил с тобой. Если бы ты написал, я бы обязательно ответил. Второе, дела так и делаются — ничего на ‘потом’ не откладывая. И теперь я точно вызываю дезинсекторов, Карелин, а все вещи надо постирать от этих мелких вредителей, — он говорит вроде себе под нос, чертовски занятый чемоданом, но понятно и чётко, — нихуя не вмещается, надо сумку ещё взять.        Он снова проходит мимо шокированного Карелина, а обратно возвращается с объемной сумкой, как из «ашана», только качественнее и надежнее. — Ты вот мне вообще ничего объяснить не хочешь? — спрашивает Слава, с изумлением таращась на Фёдорова. — В отеле поговорим, — фырчит тот, запихивая остатки вещей в сумку.        Гнойный против, но делать ничего не спешит, даже не знает, как же остановить Мирона, чтобы последнюю ниточку их нормального общения не потерять. — Да не поеду я с тобой в отель! Почему я должен…        Мирон тяжело вздыхает, поднимая голову к потолку, застывая в странной позе. Руки по швам, между ногами — расстегнутый и раскрытый чемодан, а голова задумчиво поднята вверх. — Я с тобой жил? Жил. — Мирон говорит медленно и рассудительно, несмотря на то, что перебил Карелина. — Ну вот и ты не выебывайся, ради бога! — а вот вторую часть реплики он говорит немного громче и торопливее.        Вещи оказались распиханы по чемодану с сумкой, а они, в свою очередь отнесены Мироном в сторону входной двери.        Фёдоров ручку дёрнул — закрыто, пришлось обратиться к ничего не понимающему Славе, который уже устал удивляться и находить все новые стороны в Мироне, которых раньше не видел.        Янович за неделю изменился до неузнаваемости, тот образ, который светился обычно перед людьми, стал полностью его. Ничего измученного или искалеченного на глаза не попадалось даже внимательному Карелину. — Дай, пожалуйста, ключи, — вздыхает Мирон. — Потом надень все-таки нормальную обувь и вызови такси, а я тебя у подъезда подожду, договорились?        Гнойный согласно кивнул, соглашаясь на такие забавные условия. Почему-то его сжирало любопытство — что будет дальше? Что выкинет такой Мирон Янович?        Карелин ключи кидает, а Фёдоров их ловит, быстро расправляясь с замком. На Славу оборачивается — смотрит с любопытством, а у парня только улыбка от уха до уха. — Что такое? — непонимающе спрашивает мужчина, окидывая себя взглядом. — Руки у тебя не дрожат, — озвучивает Карелин, продолжая улыбаться.

***

       В отеле Мирон рассказывал, чем занимался все эти дни, тридцать пять раз уверял, что между ним и Евстигнеевым исключительно дружба, так что Светло Слава зря напрягал, да и вообще — зачем кипятился?        И Фёдоров извинялся — за то, что наврал; за то, что не объяснил ничего про необходимую ему паузу; за то, что сам ничего не написал.        Карелин просто слушал, сидя рядом с Окси на кровати в их номере на двух человек, кивал и улыбался.        Мирон всегда был уютным, но сейчас, помимо этого, от него исходила сумасшедшая энергия. Что-то твёрдое и нерушимое, что раньше тот лишь воображал и показывал, пряча трясущиеся руки. Сейчас его простой образ человека со стальным стержнем внутри стал реальностью, Славе нравились эти железные ‘нет’, даже, если самому хотелось сказать ‘да’.        Карелину нравилось, во что Мирон смог себя переделать самостоятельно, без давления со стороны. Пусть и было безусловно обидно за то, что он к этому руку не приложил, пусть и пытался помочь.        У Мирона перед глазами — Карелин. И тысячи его лиц — Слава КПСС, Валентин Дядька, Гнойный, Сонечка Мармеладова, Бутер Бродский, но ни в одном из этих лиц нет и намёка на Шокка. От этого по телу разливается приятное тепло — перед ним только один человек, а главное его желанный.        Фёдоров тащит Гнойного на балкон, смотрит с ним закат. Солнце пламенными лучами обнимает крыши, сияет тысячей огней, тёплым последним светом скользит по их фигурам на балконе. Золото плещется в волосах Славы, побуждая запустить в них руку, увенчанную колесом сансары. У Мирона ведь в одной жизни тысяча перерождений, что уж думать о других? — А я ведь так главного тебе и не сказал, за эти дни, — мягко улыбается Окси, а улыбка эта точно ласковая кошачья лапка. — Чего ты не сказал, дядь? — спрашивает Слава, морща нос от солнечных лучей, чувствуя, как ловкие пальцы играются с прядками его волос. — Я люблю тебя, — отвечает Мирон по-детски наивно и счастливо, пожимая плечами, внимательно рассматривая славины глаза.        Слава смотрит, а глазам не верит. Фёдоров уже не измученный механизм, скрипящий и изломанный, который он пытался чинить, латая своими нервами, да так, что чуть не сломался сам.        Мирон целый и невредимый, живой и реальный. Да, с тысячью затянувшихся ран где-то в глубине себя, но зато настоящий. Такие не попадают в детские сказки или на страницы книг, они пишут о себе в реальном времени, в этой жизни.        Фёдоров больше не плюётся словами о любви и высоких светлых чувствах. Они больше не застрявший в горле ком, что он пытается выплюнуть или выблевать, выстрадать или вырвать из себя. Они мягко и трепетно соскальзывают с губ, как должное, теплом касаясь внутренностей. — Здесь так же красиво, как и на той крыше в Лондоне? — вдруг спрашивает Слава, оглядывая Питер в последних лучах солнца. — Не заставляй меня сравнивать, пожалуйста, — просит Окси с той же мягкостью в глазах и спокойствии в голосе, — мне кажется, лондонскую крышу мне нужно похоронить навсегда и не вспоминать, но воспринимать, как должное, — объясняет он, но замечая немного поникший отведённый взгляд, перестаёт перебирать чужие волосы, спускаясь немного ниже и поглаживая щеку, прося вновь посмотреть в его глаза, а заполучив взгляд, продолжает, — но да, Слав, тут так же красиво.        Фёдоров тянется вверх, притягивая Гнойного к себе, легко находя губы и целуя. Быстро, собираясь тут же отстраниться, чтобы вновь заглянуть в сверкающие лазурные глаза, но Слава уже притягивает его к себе.        Поцелуи не похожи на те, что были раньше — не такие острые, без привкуса горечи и отчаяния. Карелин прикусывает податливые губы, снова отдавая себя целиком, получая целое.        Мирон отвечал вдохновенно и трепетно, ровно так же, как творил, неспособный остановиться и замереть.        Сладковатый оксимироновский запах обжигал славины лёгкие, действуя, как наркотик, а организм выл, требуя немедленной дозы — ещё и ещё, снова и снова. Клетки тела дрожали, пропитываясь кислородом вперемешку с желанным ароматом, как самым изысканным парфюмом — единственным и неповторимым.        Слава получил то, что хотел — Мирона и неподдельную мироновскую любовь, отданную сразу всю, без остатка. Фёдоров взамен получил то, в чем нуждался — ответное чувство, не спрятанное за масками и чем-то ещё.        Искалеченный, но возродившийся, сам себя переделавший. Знающий худшие стороны этого мира, перетерпевший слишком многое, чтобы об этом говорить. Он был реальным, а не волшебным мифом или наваждением в карелинской голове.        Так и рождаются шедевры — из мук, потери веры, но какой-то неведомой силы, не дающей притормозить хотя бы на миг. Не всегда шедевр или искусство то, что творит человек, моментами — это сами люди.

***

       Слава сидит на балконе в отеле, пока Окси ушёл в ближайший мак, чтобы принести им скромный ужин.        У него прекрасный вид на город, ещё недавно горевший лучами заходящего солнца. Тысячи окон горят слабым светом, точно звёздная карта неизвестных созвездий.        Он открывает список контактов, вспоминая про необходимость отмены всей той операции по знакомству с бэк-мс Мирона и Светло, ну и всех вытекающих действий.

Ваня, короче, отбой с этим планом, и так все путём

Вань

Ваня, блин!

Да погоди ты, у Гриши фотосессия, потом объясню