выиграй меня

       Самое тихое счастье сопит в подушку, сжимая одеяло в объятиях. Город — бесконечный лабиринт горящих огней, замирающих от вспышки зажигалки. Обыкновенной зажигалки, купленной в перекрёстке за смешную цену, что безжалостно опаляет кончик сигареты.        Мирону все равно на маленький тлеющий огонёк меж его пальцев, плевать на дым, обжигающий гортань и уж тем более ему все равно на пепел, что падает вниз, рассыпаясь на незаметные частицы в жалком метре от асфальта. Но зрелище отчего-то завораживает.        Он ухмыляется собственным мыслям — путь домой оказался действительно долгим, Фёдоров даже не представлял, что его пристанище окажется здесь. Мужчина и подумать не мог, кем станет, а сейчас, рассматривая диапозитив, вытащенный из паспорта, ему смешно становится. На фотокарточке он совсем мелкий, мечтающий о чем-то великом, но чтобы за этим стояло что-то ещё: например, крепкая семья, просто влюбленность или дружба. Фёдоров, конечно, в детстве вряд ли представлял, что будет утыкаться носом в плечо нескладной беременной цапли а-ля Гнойный. Но сейчас он уверен — это один из самых лучших вариантов, что могли его ждать в конце.        Его история ему до одури нравится, есть и моменты, которые ломали, были те, которые чинили, да и так всё завертелось, что конец выглядит началом чего-то прекрасного. Нет красивее искусства, чем медленное исцеление человеческой души — не спеша, поэтапно и с паузами. Нет искусства более неоднозначного, чем убийство или разрушение живого. Там может скрываться адская смесь из любви, ненависти, страсти и нежности.        Мирон только головой трясет — не туда его мысли понесло, какое искусство, если момент абсолютного счастья неминуемо достигнут. Он сопит в мироновскую подушку и с восторгом обнимает одеяло, кажется, во сне свято веря, что сжимает живого человека.        Выбираясь в тот момент из уютной постели, Окси шёл на главную сделку с совестью, оставляя Карелина обманутым одеялом и подушкой. Просто хотелось понять, что это всё не сон, что сколько бы он ни уходил в другую комнату, вернувшись, увидит нескладный калачик из одеял и конечностей.        Мирон стоит на этом балконе, кидая бычок вниз, не понимая, как всё может быть так хорошо и просто, слышит, как кто-то встает за его спиной, мирно обхватывая чуть ниже талии, размещая подбородок на фёдоровском плече. — Я хочу закричать так громко, чтоб вся планета услышала, — говорит Мирон, чувствуя, как чужой нос поглаживает его шею, застывая на цифрах, вдыхая их запах отдельно, наверное, думая, что какой-то особенный.        Слава прижимает Мирона немного ближе, тем самым оттаскивая от балконной перегородки. В Фёдорове сейчас растворяться можно — теплый запах, смешанный с ночной прохладой, неприятной горечью никотина и тянущимся с кухни запахом кофе, который он не допил.        Карелин тихо восхищается городом и Окси — его главной победой в этой жизни. Конечно, никто ему не говорил: «Поздравляю, вы выиграли Оксимирона», — но он твердо знал, что его маленькая цель, имеющая огромную важность, достигнута. «Поздравляю, Гнойный, ты выиграл своего Окси», — думает Слава, слабо улыбаясь.        И на судьбоносный баттл как-то всё равно уже, он свои плоды принес. И для Славы та победа — и не победа вовсе — Мирон хотел проиграть, он и проиграл, а выигрыш Карелина — это так, ненужное следствие. На месте того, кто смог победить Мирона, Гнойный мог увидеть любого MC. На месте того, кто Мирона выиграл, Слава никого кроме себя видеть просто не может. — Какой же ты глупый, Мирош, даже не понимаешь, что тебя и так все слышат, любую глупость сморозь в Твиттере, тут же все подхватят и превратят в тренд, — вздыхает КПСС, не желая размыкать руки на чужом поясе.        Делить своего Оксимирона с фанатами — легко, делить Фёдорова даже с его биполярочкой — испытание. Гнойный хочет, чтобы его было исключительно его, но он хочет, чтобы Мирон счастлив был. Поэтому, наверное, легко отпустит в вольное плавание, а сам как-нибудь выживет.        Мирон в Славе не ищет защиты или чего-то необычного. Он просто его собственный мирок, где можно часами смотреть на лучистое солнце, бесконечный парад облаков по лазурному небу и спать, видя самые сладкие грёзы. — Так неинтересно, Слав, — Мирон качает головой, а затем набирает побольше воздуха в легкие. Он кричит, срывая свой голос, кричит о том, что счастлив, выбрасывает из себя что-то несвязное, но точно важное.        Слава слушает и тихонько разжимает объятия, приземляясь на пол балкона. Смотря на мужчину снизу вверх, продолжая не понимать, как в человеческое тело, жалкое и ничтожное тело, можно запихнуть талант и силу, смешивая с чем-то неземным.        Когда Мирон выдыхается, он без раздумий плюхается на пол рядом — плевать на пыль, плевать на столетнюю грязь, на свои светлые и только постиранные джинсы. Он уверенно кладет голову на чужое плечо, чувствуя как Карелин резко чихает. — Эй, ты тут не заболел часом? — Мирон хватает его за руку, чувствуя холодные пальцы, лишь крепче сжимая чужую ладонь. — Пошли в спальню, укутаем тебя одеялом, завтра лечить начнем.        Карелин и идёт следом, правда, спать не хочется. Он себя больным-то и не ощущает. Напротив, хоть сейчас в космос лети, но Мирон чем-то заботливую мамочку напоминает — померяет температуру, напечет тебе оладьев, поцелует на ночь и даже расскажет сказку.        Он будет крепко-крепко обнимать, убегая, когда больше всего нуждается в элементарных объятиях. С ним просто, если понять, собрать из миллиона фрагментов целый пазл, сделать картинку идеальной. И вот он — Мирон Янович, который не хочет исчезать из твоей жизни.        Они лежат в кровати, разговаривая о множестве разных вещей, описывая своё путешествие в космос и полет на другую планету. Слава шутит, что если там ещё рождаются динозавры, то Мирон древнее их. Тот улыбается, говоря, что Гнойному-то за ним песок подметать.        А Карелин-то ничего против не имеет, все протрет и подметет, лишь заикнись, что это необходимо.        Они вспоминают детство, как играли в войнушку и прятки с оружием, как все, что есть сейчас было важным, но недосягаемым. До тех грёз было невозможно дотянуться, как до их созвездий на пустом потолке, где точно цвёл космос.        В Мироне взрывается нерастраченная нежность, выливающаяся в очередной поцелуй. Пальцы играются с мягкими прядками, поглаживая голову, а нежный поцелуй почему-то уже не такой и нежный.        Слава пытается совместить свою аккуратность и жадность, спешит, точно опаздывает на последний поезд. Он рвано кусает чужие губы, понимая, что сейчас мало.        Он то целует, то прикусывает нежную кожу по шее и ниже, к ключицам, а все мироновское тело расцветает пока розоватыми пятнами. Футболка сначала мешается, а затем Окси сам её срывает.        Фёдоров мягко держит Славу за плечи, скользя по ним, то путаясь в волосах, приятно прикасающихся к буквам на пальцах. Ловит редкие поцелуи, заводя их все глубже, блаженно прикрывая глаза.        У Славы сейчас в голове — взрывы тысячи сверхновых звёзд, а реальность похожа на кометы и астероиды, собирающиеся в любой момент разорвать к чёрту галактику.        У Мирона — пустота. Ему слишком нравится, чтобы это заканчивалось, ему слишком нравится то, что есть сейчас, чтобы это терять. Фёдорову немного страшно, как может заклинить его психика? Скажет ли он ей пока? Но Слава вновь утаскивает в поцелуй, оставляя в голове лишь звенящую пустоту и мерцающую звездную пыль.        У Фёдорова по телу бесконечная россыпь мелких шрамиков, не собирающихся исчезать до конца. Карелин пытается каждый поцеловать, рассыпаясь сам на самые мелкие частицы, ведя по тонкому туловищу руками, оставляя на месте касаний мелкие кристаллики нежности.        Легко стягивает с себя футболку, чтобы быть ближе, ещё ближе. Предмет одежды легко падает на пол, исчезая в тени от приоткрытой двери на паркете.        Карелин позволяет изучать, останавливается, цепляясь взглядом за чужие глаза, где видно лишь немое наслаждение.        Мирон скользит пальцами по чужой коже, чувствуя, что кислород сейчас исключительно обуза, обжигающий каждую клеточку лёгких. Соприкосновения кожи с кожей, на ощупь — чистый бархат, воспламеняющийся от каждого движения.        Бежит пальцами по рёбрам, оглаживая, прячет в себя все свои иголочки, посылая весь остальной мир к черту — есть только здесь и сейчас, в действительности существует исключительно этот момент.        Зачем что-то ещё? Для чего иное? Эта комната — отдельно от всей вселенной, рождает свою собственную реальность. Неповторимое чувство законченности и совершенства. Идеальности.        Фёдоров задыхается от жажды, восполняя все сгорающие ресурсы поцелуем, переплетая языки в остужающих объятиях.        Мирон — отдельный вид чёртовой эстетики. Тонкий и изящный, простой и успокаивающий, жизненно-необходимый для нормальной жизни и стабильной работы внутренних органов.        На каждое касание чужих длинных пальцев карелинское сердце реагирует — стремится к ним, преодолевая решетку из рёбер, пытается выбраться из-под кожи. Забирай его, Мирон Янович, твори с ним, что хочешь, при любом исходе создашь шедевр.        Разобьешь? И к черту, к тысячам чертей, пускай растаскивают бесы и утаскивают к глубинам ада, ведь искусство не для небес, оно исключительно жестокий дар дьявола.        Фёдоров тоже не для небес, увы, к сожалению, не для них. Но Слава согласен ему уподобиться и любить этот мир каждым чертовым сломанным фрагментом себя.        Карелинские руки, скользя по телу, тянутся к ширинке, ища в глазах напротив хоть что-то, согласие или отказ, какую-то просьбу. Ответом служит лишь новый поцелуй, мол, давай, Славче, я тебе верю.        Гнойный стягивает мироновские джинсы, следом свои и все оставшиеся детали одежды. Пусть отправляются на пол, путаются со сброшенными футболками и тоже растворяются.        В комнате температура, наверное, зашкаливает от бесконечных переплетений — вещей на полу, судеб и тел, всё беспорядочно, но на удивление правильно, даже, можно сказать, идеально и совершенно точно, что неповторимо. Их собственный маленький мирок в двушке на окраине города.        Мирон чувствует знакомую боль и лишь крепче сжимает руки на чужих плечах, хочется ещё. Собирай, Слава, пепел двух сгоревших заживо от пылающей страсти тел.