Диво дивное, чудо чудное

«Утро красит нежным светом лица заспанных прохожих. А меня не красит утро. Я красивая попозже». ©

      Полночи Илье конкретно не спалось. Несмотря на то, что за день они умотались, как чёртовы ломовые лошади, а потом как хреновы гончие псы неслись через лес, только каким-то чудом не ломая ноги и руки; несмотря на опасность вывихнуть челюсть и вмазаться во что-нибудь, зевая на ходу; невзирая, наконец, на то, что когда они, о боже, сдались, то решили спать прямо вот тут, не делая ни шагу дальше, потому что это было решительно невозможно… несмотря на всё это, стоило распластаться, приняв форму ландшафта, закрыть, наконец, глаза и успокоиться, как сон, до того грозивший свалить с минуты на минуту, куда-то свинтил. Васька, прижавшаяся к боку, чтобы было теплее, отрубилась, естественно, сразу (кажется, ещё даже не успев толком лечь), а Илье словно спички в глаза воткнули, они так и норовили теперь открыться. Вполне ясно понимая, что надо спать, потому что утром предстоит второй марш-бросок, парень не мог заснуть, только ворочался, если и задрёмывая, то совершенно этого не ощущая, ибо тогда ему начинала сниться вся окружающая обстановка. И только когда звёзды стали бледнеть и гаснуть, небо из чернильного начало перекрашиваться в сумеречный голубовато-серый, а фантазия на новые проклятия иссякла окончательно, Илья заснул.       Занимался рассвет. Небо на востоке просветлело, и ночь, ещё мгновение назад казавшаяся непроглядной, в быстротечную секунду преобразилась в сизые, туманные сумерки, стелющиеся утренней прохладой у самой земли. В густых кронах высоких деревьев засуетились ранние птицы, наполняя чистый, продрогший воздух жизнерадостным галдежом и щебетом. Василиса сперва раз перевернулась с боку на бок, потом второй, но сон неумолимо отступал перед преградами внешних обстоятельств: то пятка зачешется, то какая-то крикливая птица кажется слишком громкой и действует на нервы, то зябко становится… Зажмурившись и дав себе ещё одну попытку провалиться в сон, через несколько минут девушка сдалась и села, оглядывая поляну, на которой вчера они свалились, скинув рюкзаки, не удосужившись даже попытаться разбить какой-нибудь лагерь.       Потянувшись и потирая заспанные глаза, Василиса неторопливо поднялась, побродила вокруг, удивляясь их везению и непредусмотрительности, граничащей с тупостью, собрала хвороста, соорудила кострище и развела огонь. Мелкий дрых рядом, совершенно по-детски подсунув кулак под щёку. В растрёпанные рыжие патлы набились трава и листья, а лицо его в отсветах восходящего солнца было спокойным и мирным, девушка невольно улыбнулась, решив дать брату ещё времени. Даже курткой его своей укрыла — гадёныш даже не шелохнулся. Дай волю — проспит всё царствие небесное.       Побудка началась, когда солнце уже вовсю разлилось золотом по верхушкам деревьев, но ещё не успело разогнать клочки оставшегося противного сырого тумана и высушить холодную, как лёд, росу. Зато ярким лучом в глаза светило отменно. Васька сперва гуманно потеребила Илью за плечо:       — Просыпайся, спящая красавица! Впереди день, полный радости, счастья и лёгкости бытия, а мы ещё не завтракавши. Завтрак, кстати, с тебя.       Парень тщетно попытался прикинуться мёртвым (ну, или на крайний случай всё же крепко дрыхнущим), но сестрица ощутимо пнула его локтем. Илья нехотя потянулся, душераздирающе зевнул и решительно уткнулся лицом в траву. От умывания росой едва волосы дыбом не встали.       — Отродье ты Графово, акума пятисотого уровня, — парень зевнул так, что слёзы на глаза навернулись, — сердца у тебя нет. Что там такого у нас осталось, что ты не можешь укусить, чудовище? Топор?       Он снова зевнул, решительно потёр лицо ладонями и встал, покачиваясь и вытягиваясь, усиленно занимаясь самовнушением, что стоять — это именно то, что, мать ево, ему сейчас жизненно необходимо.       — Ой, ты смотри, какие мы нежные по утрам, — Василиса ответно окрысилась и забрала свою куртку, тут же накидывая её на плечи. — Вставайте, пани, и уж если хочется, то можешь себе и кашу из топора сварить. Сухпаёк был далеко не пределом мечтаний, но что ж поделать — лучше так, чем свои шнурки жевать или ждать, пока желудок к спине прилипнет от голода. А Васька от последнего и так раз пять на дню громогласно умирала, убеждая весь целый жестокий мир в том, что она голодна и, если не поест, то никуда дальше не пойдет, ни шажочка не сделает.       — Но нет еды — нет счастья! — Решительно и авторитетно заявила девушка и выудила из сумки нечто герметично упакованное.       Рыжий наблюдал за извлечением на свет завёрнутого в несколько слоёв упаковки пайка с исключительно скептическим выражением лица. Что там, он прекрасно помнил. И то, что есть это можно только с жуткой голодухи, тоже. Васька оптимистично вооружилась вилкой, хотя эти условно мясные галеты годились разве что для искривления зубьев столового прибора, и даже попыталась в них потыкать. Всех её стараний хватило только на то, чтобы отковырять небольшой намертво сухой кусочек. Кажется, зубы для пережёвывания этого годились ещё меньше, чем вилка — для поедания.       — Хреновое у тебя счастье, — ехидно заметил парень, последний раз повёл плечами и поддел носком ботинка отцепленный и откатившийся в сторону небольшой походный котелок, поймав его на полпути в крону возвышавшегося над ними дуба. — То-то ты такая злая. Не ломай клыки, ща всё будет. На этом он неграциозно вломился между двумя кустами орешника, смутно припоминая, что где-то тут вчера едва не зачерпнул сапогом воды, и надеясь, что это был хотя бы ручеёк.        «Где-то тут» оказалось дальше, чем он рассчитывал, но проточная вода наличествовала. От неё немели пальцы, ломило зубы, но остатки тяжёлой сонливости были успешно изгнаны, так что, вернувшись, парень даже что-то мурлыкал под нос. К счастью, у мелкой хватило сообразительности раззадорить костерок, так что вода вскипела относительно быстро, а там и недавние сухари на пару размякли, увеличились в размере и даже стали распространять какой-то условно съедобный аромат. Даже те, которые были овсяные.       — Вгрызайся, пока горячее, — Илья вручил девушке плошку с условной едой. И в ответ ему была предназначена самая благодарная физиономия из всех, которые были в арсенале мелкой занозы. На памяти Ильи — вообще единственная благодарная и от этого ещё более редкая.       Василиса, словно в удивлении, округлила свои голубые глазищи, собрала губки бантиком и смотрела так, словно ей пять лет, а парень только что вытащил из шляпы кролика, либо показал ещё какой дивный фокус. Эта моська, почти исполненная скрытого смысла и не менее скрытого обожания, выражала непередаваемый восторг от того, что её царскую персону кормят. Вздохнув, Илья вновь отправился за водой, на этот раз для чая: должно же в этом утре было быть хоть что-то хорошее! А для Василисы дважды приглашение к столу делать никогда не приходилось. Она помедлила только для того, чтобы дозаплести светлые волосы в куцую, но тугую и толстую косу, забавно торчавшую из-под воротника, после чего с новым энтузиазмом вооружилась вилкой.       — Дай сюда, упырь. Тебя не остановишь, так ты всё сожрёшь и костей не оставишь. — Вернувшийся Илья сразу оценил расстановку сил и сделал вывод, что чай подождет, а вот свою порцию нужно спасать. Сухпайка, даже усиленного, им на двоих было, что говорится, одним зубом покусать. Поэтому следовало быстро поесть, собрать манатки и шуровать до Джикалджана, до которого им вчера не хватило сил доползти. Они теперь здорово опаздывали.       Васька, облизываясь, с явным сожалением протянула брату еду.       — Печеньку хоть дай, всё равно овсяные не любишь.       — Шегодня утром я люблю фшё, — невнятно пробормотал Илья, одной рукой спасая печеньку, а другой пристраивая котелок на камнях. — Вот же ненасытная.

***

      Утреннее солнце поднялось ещё выше и уже успело прогнать туман, высушить траву и занять самую выгодную позицию, чтобы мешать рассмотреть хоть что-нибудь впереди: по какому-то коварному стечению обстоятельств они шли прямо на восток. Лес, к счастью, кончился, и идти стало гораздо легче, хоть и приходилось то и дело взбираться с холма на холм.       Джикалджан, о вкусной еде и мягких кроватях которого небезосновательно мечтали оба путешественника, явно пытался слиться с окружающей средой, расположившись в тени скалистого склона, хищно щерившегося на фоне утреннего неба. В полях перед ним гуляли тёмные точки домашнего скота, а между окраинных домов смутно угадывалось какое-то движение.       — Тут ещё километров пять. Ну ты, короче, поняла, да? — Илья искоса глянул на Василису, выразительно изогнув бровь. — Фиг бы мы ночью дотопали.       — Агей Петрович нас всё равно убьёт, — девушка издала вздох, наполненный страданием и мукой перед их незавидной судьбой, после чего указала в сторону, на каменистую насыпь железной дороги. По рельсам идти было сподручнее, чем по высокой степной траве, то и дело забивавшейся в голенища высоких сапог.       — Ну опоздали, ну с кем не бывает. Всего-то часов на десять, не больше же.       — А вдруг мы их теперь не найдём?       — Вась, тебя послушать, так ты переживаешь за наших гостей. Ты, часом, не заболела? — Илья даже заботливо коснулся ладонью светлого лба, изобразив на лице выражение крайней тревоги за жизнь и здоровье своей сестры. Девушка, в прочем, тут же отмахнулась от его руки.       — Ой, да это, может, мой единственный шанс на нормальных людей посмотреть! А вдруг ещё и напрошусь, чтобы забрали потом меня с собой, в свою далёкую Англию. Сил моих терпеть тебя больше нет, ирод.       Под подошвами приятно хрустела галька, Василиса то и дело козырьком подставляла ко лбу ладонь, щурясь и вглядываясь в солнечную даль, накрытую бескрайней синевой чистого неба. Воздух наполнялся предполуденным зноем, нагревалась земля, громко стрекотали вокруг кузнечики, тревожно и резко, дурманяще, пахли травы. От всего этого буквально кругом шла голова.       — Ладно, не боись, найдём мы их, — Илья облизал пересохшие губы и улыбнулся, — город маленький, а форма у экзорцистов приметная.