По свою душу

      Тёмный Властелин       Проснулся я от холода, пробирающегося от земли — через насквозь промокшую рубашку — к телу. Оказывается, пигалица, чтоб ей икалось во время брачной ночи, во сне благополучно спихнула меня с моего же плаща, заставив коротать ночь на травке рядом. Впитывать росу и все прелести полевой жизни. Я мрачно покосился на рыжее недоразумение, вместо макушки обнаружил немытые босые ступни, переходящие в тонкие щиколотки и уходящие куда-то в безразмерные штанины.       Под моим пристальным взглядом ноги заёрзали, внизу, в районе моих коленей, послышалось сопение и невнятное бормотание. Приподнявшись на локте, я имел удовольствие лицезреть верхнюю часть тощей блохи, страстно обнимающую мои ноги. Поди ж ты… Какая восхитительная демонстрация верноподданического настроения.       Я хмыкнул, отпихнул от себя ноги рыжей, попытался освободить свои колени. Эффекта — ноль. Пигалица вцепилась намертво, словно клещ. Сердито ворча и брыкаясь, она крепче обхватила мои ноги, прижалась к ним щекой и, выдав что-то вроде «отвалите, дайте поспать!», снова задремала. Вот ведь наглая мелочь!       — Ты ещё сапоги мои расцелуй, — мрачно и громко посоветовал я и едва успел увернуться от меткого пинка.       Мой яростный рёв поднял не только рыжую пигалицу, но ещё и все окрестные птичьи стаи и, судя по воплям из чащи, потревожил сон местной нечисти. Да плевать, в общем-то. Главное, что нужный эффект был достигнут. Растрёпанная рыжая макушка взметнулась в вертикальное положение, испуганные глаза заметались по округе в поисках опасности, сердце колотилось так, что даже я его слышал. В целом, спутница моя сейчас была похожа на испуганного линяющего суслика, которого спугнули в тот момент, когда он делал нычку в своей норке.       — Чего застыла? — ехидно поинтересовался я, поднимаясь на ноги и рассматривая тёмный след на траве, оставленный моим телом. — Иди седлай лошадь, сейчас поедим, и в путь.       Девчонка насупилась, подтянула сползающие с тощей задницы штаны и, шипя себе под нос проклятия, отправилась исполнять приказ. Кобыла, лениво жующая сочную траву, покрытую росой, покосилась на рыжую и метко хлестнула хвостом, приласкав пигалицу прямо поперёк лица. Мелкая взвыла и обложила скотину так витиевато, что я невольно заслушался. Слова вроде все знакомые, а как интересно сочетает! Надо будет взять на заметку, а то давненько я камердинера не материл так разнообразно. Прооравшись и разбудив всех тех, кого не разбудил мой вопль, девчонка подхватила потник и с размаху накинула его на лошадиную спину. К слову сказать, кобылу мою зовут Сволочь и, надо отметить, имя полностью раскрывает её мерзкую кобылью суть. Поэтому седлания нашей транспортной животины я ждал с таким предвкушением.       Пигалица наклонилась за седлом — Сволочь легко и непринуждённо повернула голову и зубами стащила потник под ноги. Девчонка с трудом подняла седло, примеряясь водрузить его поверх потника, что само по себе было для неё непросто ввиду низкого роста, а тут ещё и сопротивление. Осознав, что скотина медленно, но верно рассёдлывается, пока она возится, рыжая снова взбеленилась. На этот раз обласкала не только лошадь, но и меня.       — Какой хозяин, такая и скотина! — орала она, гоняясь за кобылой по поляне.       — Не скотина, а Сволочь, — поправил я, наслаждаясь гонкой и догрызая свой завтрак.       — В смысле сволочь? — не поняла рыжая.       — В прямом. Кобылу так зовут, — пояснил я, запивая трапезу лёгким яблочным вином.       — Ты больной, что ли? — Похоже, здоровый крепкий сон напрочь вытеснил из памяти этой рыжей занозы вчерашний день, и она перестала меня бояться. — Кто так лошадь называет?       — А в чём проблема? Это основная черта её характера. Я, конечно, колебался между Стервой и Сволочью, но второе более ёмкое. — Я почесал подбородок, задумчиво глядя на две возмущённые морды: кобылью и рыжей пигалицы.       — Точно больной, — констатировала тощая нахалка, и — видят боги, не вру — они с кобылой переглянулись так понимающе, будто одновременно подумали, что все мужики — козлы.       Лошадь перестала убегать от моей спутницы и дала себя оседлать, глядя на меня так обиженно, будто она моя жена, а я ей прилюдно изменил. Говорил я камердинеру, надо было брать жеребца! С этим бабьим бунтом мне весь поход запороть могут.       Не обращая внимания на лошадиные истерики, я вскочил в седло, рывком втащил на него пигалицу, усадив её перед собой (и пообещав выкинуть, если будет дёргаться), вручил ей бутерброд из своих запасов, и часть пути мы проделали молча. Я наслаждался природой, девчонка усердно жевала.       В этот раз нас никто не грабил и не пытался сожрать, у меня, наконец-то появилась возможность снова допросить рыжую нахалку. Морщась от аромата немытого тела, я старался не вспоминать о гигиене и спросил то, что меня интересовало ещё со вчерашнего дня:       — А как ты Владыку убивать собралась?       — Да уж не задрипанным мечом, как у некоторых, — съязвила пигалица, покосившись на меня через плечо. — Я всё про него узнала у одного мудрого мага!       — О, — только и смог выдавить я, чтоб не расхохотаться, даже пропустив тот факт, что «задрипанный меч», очевидно, был у меня. — И что тебе рассказали?       — Многое, — помрачнела рыжая. — Он не человек вовсе. Древнее чудовище, поднявшееся из ада. Маг сказал, что он на самом деле ужасен обликом и каждое утро принимает ванну из крови девственниц, чтобы выглядеть как человек и сохранить свою молодость. У него три головы и… ну… ещё кое-что…       Пигалица так интригующе покраснела, что я, сдерживаясь из последних сил, всё же уточнил:       — Что, тоже три?       Девчонка мрачно кивнула, не переставая краснеть, а меня всё же прорвало. Я хохотал так, что думал, свершится то, чего эта рыжая фантазерка так ждёт, — помру. Нет, ну про то, что я вампир, слышал, про то, что жру человечину, — тоже, иногда поговаривают, что развожу оборотней и храню под кроватью свою отрезанную голову, про чудище из ада тоже старая байка, но вот про три достоинства сразу — это впервые. До моей личной жизни ещё ни один дорброхот не добирался. Видят боги, теперь даже не знаю, радоваться или расчленять болтуна.       — Чего смешного?! — рассерженно заёрзала пигалица, и мне пришлось на неё цыкнуть, чтоб не гремела своими костями. — Между прочим, его не так просто убить! Мне маг лук дал — стрелять я сызмальства умею, часто с отцом волков отстреливали, чтоб в деревню не лезли — и три стрелы. Потому что смерть его… ну… в этом самом… нужно отстрелить, чтоб ослаб, а потом головы рубить!       Нет, всё же надо найти этого сказочника чёртова, чтоб не пудрил мозги людям. А то как-то стыдно, когда герои приходят не для того, чтобы отрубить тебе голову, а чтобы отстрелить причиндалы. Как месть брошенной любовницы, честное слово.       — Так это ты той стрелой вампира завалила? — уточнил я.       Девчонка встрепенулась, будто эта мысль только что пришла ей в голову и… заревела в голос, всхлипывая и утирая нос рукавом. Её страдания были такими неподдельными, а отчаяние таким глубоким, что даже мне стало её жаль.       — Как же я теперь? Как я этого гада убью и за батю отомщу? Всё из-за тебя-я-я-я!       — Ну… может, ещё где маг попадётся, — неуверенно предположил я.       — Не попадётся-я-я-я… Этот один секрет знал! — рыдала девчонка, орошая слезами себя, меня и лошадь.       — Да не реви так, может, ещё всё образуется… А хочешь… хочешь, я тебя с собой возьму? Я как раз на столетний турнир еду, чтобы посмотреть на команду героев, которые против Владыки выступят. Между прочим, им Древний Вещун победу пророчит!       — Честно? — Пигалица заткнулась, и мне даже полегчало: как ей мало для счастья надо.       — Честно, — вздохнул я.       Нет, правда честно. Я вообще предпочитаю без крайней необходимости не врать. Врут обычно те, кто боится своё мнение высказать. Не хотят обидеть, боятся расправы или ещё что-то столь же жалкое. Или если хотят казаться лучше, чем есть. Странная мотивация, право слово — это как же нужно себя не любить, чтоб желать быть другим в глазах окружающих? В общем, ложь — удел неудачников. Опять же, если соврать или утаить правду ради чего-то интересного, то это для меня вполне обыденно. Вот, к примеру, еду я сейчас на турнир к светлым, вру, что я не я. Боюсь? Да с чего бы? Столько лет от этих назойливых тараканов удачно отбиваюсь. Просто скажи я своё настоящее имя, и никакого вам турнира, и никто не расскажет забавную байку обо мне, и даже не нападёт никто по дороге. Скукотища, одним словом.       До города мы добрались за три часа до заката. Остановились перед массивными, окованными железными пластинами воротами. Я хмыкнул. Знал, что алхимики — параноики, но не думал, что настолько. Да у них город укреплён похлеще, чем столица. С того времени, как я был тут в последний раз, стена выросла вдвое, а стражи прибавилось втрое, если не больше. И все такие внушительные, что пигалица моя, болтавшая всю дорогу, притихла и только глазела на них круглыми как у совы глазами.       — Пошлина! — не особо церемонясь, напомнил мне рослый орк, поигрывая алебардой так, будто это тростинка.       — Сколько? — Ну не воевать же мне с ними, особенно при том, что в городе мне нужно было затариться ингредиентами и сотворить нужный ритуал для создания артефакта, гасящего магию.       — Десять монет! — скаля выпирающие нижние клыки, ответил страж.       — Ско-о-олько?! — Мы с рыжей подавились оканьем, а Сволочь предприняла попытку тяпнуть жадного орка за причинное место.       Страж был наученным, поэтому увернулся с завидной для такой массивной туши ловкостью, огрел кобылу меж ушей — животина аж присела — и сурово повторил сумму. Вот же скряги! Десять монет за вход в город! Не то чтобы мне жалко, но, чёрт, в собственные владения за такие деньжищи вхожу! Позорище.       Впрочем, в город-то всё равно нужно въезжать. Вздохнув, я пошарил в седельной сумке и высыпал на широкую ладонь воина десяток кругляшков с отверстием посередине. Он с сомнением их пересчитал. Я обиделся. Нет, ну в самом деле, на своих же землях так недоверием оскорбляют. Обида моя перешла в магическую формулу, а потом, повинуясь незаметному пассу рукой, отправилась к орку в виде стопроцентной импотенции, которая будет проявляться в самый ответственный момент.       Антимагический амулет на шее стража — небольшая бутыль с зеленоватой жижей — вскипел, брызнул осколками и осыпался к ногам. Ещё бы какой-то там амулетик от моего проклятья спас, как же! Воин метнул на меня убийственный взгляд, увидел болтающийся на поясе меч, с сомнением перевёл взгляд на пигалицу. Разумеется, маги с холодным оружием не ходят, а рыжая заноза даже с натяжкой на магичку не тянет. Успокоившись на наш счёт, страж стал искать виновника вокруг, а мы проехали за ворота.       Улицы здесь были добротные, не мощённые камнями, как в столице, а залитые чем-то чуть шероховатым. Я даже спрыгнул вниз, потопал по мостовой, прикидывая, что это за штука и почему в столице ещё не замостили этим улицы. Вот ведь скряги! У себя навели марафет, а я в столице должен по булыжникам трястись в карете! Вернусь — вытрясу из них формулу вещества и душу, чтоб знали, как лишать благ своего Владыку.       Постоялый двор находился недалеко от ворот, очевидно для того, чтобы посторонние не шастали по городу. Паранойя здесь цвела махровым цветом. Все приезжие и не занимающиеся алхимией жили между внутренней и внешней стеной города, а сама гильдия находилась в центре, обнесённая такой высоченной оградой, что только с воздуха и проникнешь. Да их тут лечить надо поголовно. С другой стороны, мне-то какое дело? Функцию свою они исполняют, а уж как норки свои обустраивают — наплевать.       Местная гостиница была большим двухэтажным зданием, и здесь останавливались не только простые путники, но и маги, и аристократы, и вампиры, в общем, все гости города. Если бы гильдия алхимиков не опасалась моего гнева, то и меня бы тут селили в мои редкие визиты. Но не селили. Ибо я же самодур и могу обидеться. Сотру их оплот с лица государства и успокоюсь.       Навстречу нам никто не вышел. Пришлось отправить пигалицу на конюшню, дабы устроить Сволочь с максимальными удобствами, а самому отправиться на поиски места для ночлега. У входа стоял такой же массивный орк, как у ворот в город. Оно и неудивительно, орки составляют большую часть армии и наёмников, ибо, кроме как воевать, ни черта не умеют. Хотя поди ж ты, вон в углу, привалившись плечом к стене, стоит вампир. И судя по тому, как бдительно оглядывает пространство, он тут второй охранник. Такое встречается в разы реже, и за такую охрану платят уже не десятком монет. Вампиры вообще редко кому-то служат — гордые твари. Хмыкнув, я направился к стойке, за которой пристроился хозяин заведения, и… ошибся. Это был не хозяин, а всего лишь бармен, спаивающий гостей. Хозяин явился на зов из недр кухни и, право слово, я был сражён наповал его габаритами.       Он возвышался надо мной на целую голову, хотя я, надо признать, довольно высок! Фигура его тяготела к идеальной, если кто не в курсе — это шар, подбородков было три, но весьма внушительных, и последний лежал на груди, как детский слюнявчик. Забрызганный кровью фартук больше напоминал простыню. В присутствии этого человека непроизвольно хотелось присесть и понизить голос. Моя пигалица, в эту минуту просочившаяся в стены заведения, пискнула и живо спряталась за моей спиной.       — Чего тебе, бродяга? — неласково поинтересовался хозяин.       Бродяга?! Да как он… ах да, мой теперешний вид мало соответствует статусу. Потому и слуга навстречу не выбежал, чтобы лошадь в стойло отвести. Ну да ладно, отвык я от такой жизни, надо заново вспоминать, как простые путники должны себя вести.       — Комнату, — озвучил я очевидную вещь.       — Комнату? — Хозяин задрожал, хотелось бы верить, что от трепета перед венценосной особой, но, увы, от смеха.       Все три его подбородка ходили ходуном, а желеподобное жирное тело сотрясалось так, что мне казалось, ещё немного, и он бесформенной массой оплывёт на пол. С хозяином ржал и орк. Раскатисто и раздражающе. Вампир молчал, смотрел безучастно и явно не собирался участвовать в плебейском шоу. Хоть один нормальный в этой забегаловке. Что я вообще такого смешного сказал?       — Слышали, ребята, ему комната понадобилась! — утирая слёзы, хохотал толстяк.       Да что не так-то?! Я же не королевские апартаменты попросил, а всего лишь комнату! Даже не две комнаты нам с пигалицей, а одну, как и положено простолюдину, не обременённому большой суммой денег! У меня начала подёргиваться бровь, чтобы прямо сейчас не сорвать мою маскировку, пришлось сжать зубы так крепко, что желваки заходили на скулах. Рыжая, переводившая взгляд с меня на мужика, нервно дёргала за рукав моей рубашки. Тебе-то чего надо, заноза?!       — А у нас разве хватит денег? — шёпотом спросила она, глядя на меня так удивлённо, что я осёкся.       — У нас? — не удержался от ядовитого вопроса.       — У тебя! — поспешно поправилась пигалица, испуганно моргая и отцепляясь от моего рукава. Хорошо, а то совсем страх потеряла, заноза тощая.       Взгляд мой вернулся ко всё ещё бессовестно ржущему хозяину этой паршивой забегаловки. Так, попробуем понять. Выгляжу я, конечно, так себе. Возможно, и впрямь как последний бродяга, но это же не означает, что у меня нет денег вообще. Тогда почему такой хохот? Бродяги не снимают комнаты? А где ж тогда, позвольте спросить, ночевать? В общем зале или на конюшне? Сомнительная радость, особенно с учётом того, что мне ещё ритуал проводить.       Тьма, сложно быть простым смертным. Отвык я от этого.       — Сколько? — мрачно спросил я, глядя на успокаивающегося мужика.       — Сто монет! — невозмутимо ответил толстяк, ехидно скалясь.       Моя челюсть плавно поехала вниз. Да они тут что, совсем двинулись? Да в столице ночь в самом дорогом постоялом дворе будет стоить от силы семьдесят! Да за сто можно дом купить! Ну ладно, небольшой домик на окраине, но ведь можно! Собственно, теперь понятно, почему они так ржут. У меня в наличии есть сто пятьдесят монет, причём ингредиенты для ритуала стоят недёшево, а комната нужна, как ни крути. Придётся думать, как подзаработать. Поищу завтра работёнку, куплю ингредиенты и сниму комнату на ночь.       — Тогда что ты можешь нам предложить? — смирился я с неизбежной ночёвкой в общем зале.       — Сеновал, — без тени улыбки предложил хозяин постоялого двора. — Пять монет, ужин девка принесёт через час. К тому же у тебя есть с кем там порезвиться.       Я изогнул бровь, проследил за взглядом толстяка, упёрся в рыжую, вернул полный сомнения и скептицизма взгляд хозяину забегаловки. Он хмыкнул, сочувственно посмотрел на меня, понимая мои сомнения.       — Ну, может, пожрёт — не такая страшная будет… на крайний случай могу браги крепкой прислать… бочонок. — Пигалица, сражённая в самое сердце речами толстяка, багровела за моей спиной, судя по сопению готовясь высказать своё страшно ценное мнение. Пришлось наступить ей на ногу, намекая на молчание, она пискнула, ткнула меня локтем под рёбра и обиженно насупилась.       — Идёт, — вздохнул я, отсчитывая деньги, которые тут же растворились в складках одежды хозяина.        — Пошли, — велел я рыжей, разворачиваясь и направляясь к выходу.       — Куда? — ошарашенно пробормотала она, удивлённая моей покладистостью.       — На сеновал. — Объяснять очевидное не хотелось, и от этого во мне копилось раздражение.       Девчонка ничего не ответила, но было отчётливо слышно её сопение за моей спиной, значит, идёт следом. Сеновал мы нашли быстро, там уже устроилось на ночёвку несколько таких же постояльцев сомнительного вида. На рыжую бросали заинтересованные взгляды, заставляя меня удивляться: это сколько же надо воздерживаться, чтобы такой мешок с костями возбуждать начал? Кое-где слышалась возня и весьма однозначные стоны, отчего моя спутница бледнела, краснела и косила на меня глазом. Тьма, у них в деревенской бане что, окна не было? Сроду бы не подумал, что деревенская девчонка будет так несведуща в вопросах продолжения рода.       Обнаружив свободный уголок, я раскопал себе крупную нору в душистом сене и залез внутрь, как в гнездо. На меня пахнуло свежестью. Может, оно и к лучшему, что удастся поспать вот так, едва ли у меня будет много возможностей для такого отдыха. Блаженно растянувшись, положив под голову сумку, я закрыл глаза, сунул в рот травинку с горьковатым привкусом, остающимся на губах, и приготовился отдохнуть, когда почувствовал, что рядом со мной пристраивается пигалица. Да твою ж тьму!       — Тебе чего ещё, убогая? — не выдержал я, открыл глаза и замер с отвисшей челюстью — рыжая краснела и раздевалась.       — Ну… я же так должна с тобой расплатиться… вон и мужик тот сказал, и место это…       — Бо-о-оги, — застонал я в голос. — За что вы так со мной, а?!       Нет, ну в самом деле! Я, конечно, понимаю за что: далеко ведь не святоша, но зачем так жестоко? Почему вы послали мне эту озабоченную рыжую доходягу? По какой причине, тьма вас забери, я вынужден терпеть её постоянные домогательства?! Ладно бы ещё была дева во всём цвету, а то ведь без слёз не взглянешь, единственное желание, которое вызывает, — придушить, чтоб не мучилась!       Девчонка, заметив моё равнодушие к вопросу оплаты собственным телом, покраснела до корней волос, став равномерно рыжей, и поспешно спрятала голые коленки под безразмерной рубашкой. Лицо её выражало такой диапазон эмоций, что уловить что-то одно было крайне сложно. Обида, злость, облегчение и ещё масса всего. Да как она ещё не взорвалась от такого количества чувств за раз?       — То есть ты не хочешь? — на всякий случай уточнила она, сверкая на меня сердитым взглядом.       — Не приведи боги! — чистосердечно сознался я, снова закрывая глаза и вытягиваясь.       — А… понятно. — В её голосе послышались нотки… жалости? — Ну ты не расстраивайся. Дед Марун в нашей деревне знахарем был, говорил, надо травку какую-то попить, и всё наладится с мужской силой…       Я моргнул. Она что, только что меня в импотенции обвинила? Тьма, вот ведь зараза мелкая!       — А ну брысь отсюда, мелочь! — рявкнул я на эту пигалицу, для пущего эффекта шуганув её ногой под тощий зад. — И чтоб духу твоего тут не было ночью, извращенка малолетняя!       Девчонка с писком вылетела из моего травяного окопа, на ходу натягивая штаны, а я провалился-таки в блаженную дремоту. Нет, точно продам её на органы!