Пропахшая Дымом

Да, начало было весьма многообещающим, но миры, которые мы строим для себя, — это всего лишь замки на песке, которые неизбежно будут смыты вечерним приливом. Джоанн Харрис «Евангелие от Локи»

Дни летели быстро, близилась сессия, а затем долгожданный летний отдых. Я ненавидела сессию, как и любой адекватный студент, я ненавидела журналистику и сам колледж, в котором я училась. Вся моя жизнь складывалась на сплошной неизбежной ненависти, с которой я даже не пыталась бороться. Я делила блок вместе с неугомонной зеленоволосой Тиной, которой не было дела до учебы и которая была на грани отчисления. Она обожала прокалывать уши, губы и нос, любила разноцветные линзы и краску для волос. Она была самой настоящей неформалкой, как и я, которая обошлась лишь белыми короткими волосами, да тоннелями с небольшими радиусами. Тина любила покурить на ночь, вызывая море возмущений у тех, в чью сторону дул ветер и нес с собой дым. Я нередко присоединялась к ней, доставая свою пачку дешевых сигарет. Я хотела бросить учебу и уехать подальше от Нью-Йорка, чтобы ничего не знать о старых знакомых. Я хотела оборвать, нет, обрубить наточенным топором всякую связь с моим прошлым — все страхи, печали и истерики, все крики и душевные раны. Все. Но это были лишь мечты. Меня ничего не держало в этом городе, так почему я просто не взяла да не уехала? Ответ оставался на поверхности гладкой, но переполненной эмоциями жизни, — мне некуда было бежать. У меня не было ни средств, ни знакомых в других городах, поэтому моя жизнь напоминала мне тюремную камеру с прозрачными стенами, откуда нет выхода. Я наблюдала оттуда за обыкновенными людьми, которые проходили мимо, совершенно не замечая меня и улыбаясь своим близким. На это было больно смотреть. Я готова был кричать, кричать громко и надрывисто, кричать до срыва голоса, кричать, молить о помощи, но… Кому я нужна? Я словно билась об эти прозрачные стенки, не в силах сделать даже маленькую трещинку и вновь сползала по гладкому стеклу, обессилев. Мне чертовски надоело так жить, хотя… можно ли было назвать всю бессмыслицу, творившуюся вокруг и внутри меня «жизнью»? Существование? Возможно. Мне пришлось смириться с тем, что я всего лишь существую, опустить руки и стоять в сторонке, за стеклянной стеной. Я сдалась. Все мое детство было всего лишь промежутками между болезнями, вынуждающими меня лежать в постели и смотреть на белый потолок, мечтая о том, чтобы на пару минут выйти на шумную улицу. Вечные простуды сделали мой горос грубее, резче. Я хотела пойти в музыкальную школу, чтобы научиться петь, но врач сказал мне, что пение только ослабит мои связки, к тому же с моим-то иммунитетом я буду лишь пропускать занятия, да и только. Поэтому я копила деньги на гитару, которую купила в двенадцать лет. Эта гитара была дешевой, классической с обыкновенными нейлоновыми струнами, но мне и ее вполне хватало. Я не могла петь, но мое одиночество скрашивала гитара. Мои родители вечно ссорились, что меня очень печалило. Они постоянно пили и дрались, угрожая мне когда я хотела их остановить. Я не хотела больше появляться в той грязной квартире, в которую она превратилась за последние пять лет, в квартире, где я боялась жить. Меня заставляло навещать ее лишь одно — нахождение там моего брата. Он был младше меня на девять лет и еле сводил концы с концами, пока отец тратил свою мизерную зарплату на выпивку. Я приносила Джиму деньги, совсем небольшую сумму, которую была в состоянии выделить из своего скудного заработка (с учетом того, что мне нужно было оплачивать обучение). Я старалась подрабатывать, где только могла, и радовалась тому, что мне удавалось задержаться на какой-нибудь подработке дольше, чем на пару месяцев. Мой парень пытался помочь мне материально, но я не принимала денег из его рук. Гордость, моя ужасная гордость, шептала мне на ухо отказываться от всей ценной зелени, что он пытался впихнуть мне. Я считала, что вполне смогу справиться со всеми проблемами сама, без чьей-либо помощи. Я считала себя взрослым и самостоятельным человеком, а не какой-нибудь попрошайкой, надеющейся на чьи-либо подачки. Нет, я считала это неправильным. Мы часто с ним ссорились из-за каких-то незначимых пустяков, ни один день не оставался без ссоры. Как-то раз Ник, мой парень, подвел меня к зекалу и заставил смотреть на мое отражение. — Посмотри! — воскликнул он. — Посмотри, во что ты себя превратила! Хватит мучать себя! Из зеркала на меня смотрело нечто бледное с синевой вокруг глаз и впалыми щеками. Я закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого ужаса. — Рей, тебе всего двадцать три! Переезжай ко мне! У меня хватит денег на то, чтобы тебя содержать! Рей, ты слышишь меня? — он схватил меня за плечи и хорошенько встряхнул. — Хочешь — будешь и дальше работать, помогать брату, но, прошу тебя, не живи прошлым. Твои родители… — Хватит! — закричала я, вырываясь из его объятий. — Я никуда не перееду! Сама справлюсь! Мы встречались с ним всего-то полгода, а он уже предлагает мне к нему переезжать. Быть может это было глупо с моей стороны, но я посчитала правильным решением отказаться от такого предложения. Слишком рано для этого. Слишком быстрое развитие событий. — Как хочешь, — пожал он плечами. В его голосе слышалась с трудом скрываемая обида. — Уйди, прошу, — устало произнесла я, массируя виски. Николас нахмурился и достал из своей сумки бумажник. Он отсчитал несколько купюр и с серьезным видом протянул их мне. — Убери это, — попросила я сквозь зубы. — Ну уж нет! — взбесился он и, засунув бумажки мне под майку, выбежал из комнаты. — Придурок, — сказала я сама себе, пересчитывая зелень. Чуть позже мы встретились с ним в парке, и он пытался говорить серьезно: - Мне кажется, что ты совсем не доверяешь мне, Рей. Это не похоже на здоровые отношения... Мне больно смотреть на то, как ты убиваешь себя, малышка. Поэтому выбирай: или ты выходишь за меня, или мы расстаемся. И я решила, что нам нужно расстаться. — Ты издеваешься? — мои слова отразились от стен, разбиваясь на мелкие кусочки. Передо мной стояла улыбающаяся Тина, которая пару мгновений назад на полном серьезе сообщила мне, что беременна и переезжает жить к парню. — Я знаю наверняка, что завалю все экзамены, — пожала она плечами, — поэтому со спокойной душой уйду в декрет! Я опустилась на стул, закрыв лицо руками. Моя мать была уже на четвертом месяце, Тина тоже умудрилась забеременеть. Да что же за чертовщина такая?! Я ненавидела всем сердцем детей, особенно новорожденных, которые постоянно орут. Я ненавидела беременных женщин, поглаживающих свои животы и поедающих немыслимые комбинации из продуктов. Я поклялась сама себе, что ни за что не буду носить плод под сердцем. Ни за что и никогда! — А как же твои вредные привычки? — наконец подала голос я. — Ты ведь еще не бросила курить, пить, так еще и уплетаешь вредную еду за обе щеки! — И что дальше? — приподняла брови подруга. — Ты что, не боишься за здоровье своего ребенка? — изумилась я, вставая. — Ой, да все равно дым от сигарет через легкие проходит, а алкоголя я буду пить чуть-чуть, — заверила меня зеленоволосая и рассмеялась. — Расслабься, Рей. Все будет хорошо! Все равно я ухожу после сессии. Она подмигнула мне, и я действительно немного расслабилась. За все время, пока мы жили вместе, я успела к ней привыкнуть и никак не хотела ее отпускать. Тина скрашивала мое одиночество своей детской непосредственностью и яркой улыбкой. Ее звонкий смех заставлял старые воспоминания, полные боли, покинуть мою голову. Что же будет теперь? Мы вышли на балкон, и я достала пачку сигарет. Там оставалось всего две штуки. Я вздохнула и протянула одну соседке. Она покрутила ее в руках и спросила: — С капсулой? — Нет, — покачала головой я и, достав зажигалку, закурила. — Тьфу ты! — махнула рукой Тина, возвращая мне сигарету. — У меня же свои в кармане лежат! Она тут же достала из кармана пачку и зажигалку. Закурив, она выпустила белый дым через нос и спросила: — А что там у тебя с личной жизнью? — Бред какой-то, — махнула рукой я. — Мы расстались. — Ну Ник жжет! — усмехнулась подруга. — Это ведь его идея, да? — А чья же еще? — облако дыма выпорхнуло из моего рта и растворилось. — Я ему ясно сказала, что не буду с ним жить, а он сказал, мол, выбирай: или выходишь за меня, или мы расстаемся. — Серьезно? — рассмеялась Тина. — Ага. — Во дает! — покачала головой подруга. — Слушай, а пиво осталось? — Тина! — я посмотрела на нее с укором. — Ладно-ладно, — замахала руками она. — Я хочу дочку. Назову ее Рейчел! — Только попробуй! — пригрозила я кулаком. — Без проблем! Назову ее Скарлет, а ты будешь ее крестной! — Хорошо, — согласилась я. Мы замолчали. Звезды ярко сияли на темном небе, на улице царила желанная прохлада, а на душе — тоска. Я помню светлую двухкомнатную квартирку на десятом этаже, где царили уют, покой и мир. Я помню своих любимых кукол, которые всегда мне улыбались, я помню все до мельчайших подробностей. Яркие краски на белоснежной бумаге, яркое детство, яркое солнце, яркие-яркие улыбки, но… Куда это делось теперь? Ведь все началось с того, что отца выгнали с работы. Мать вообще никогда не работала, поэтому нам всем стало тяжело. Отец менял работы, как перчатки, приносил маленький заработок, половину которого тратил на выпивку и сигареты. Поэтому они начали ругаться, поэтому девятилетняя Рейчел забыла слово «счастье». Я смотрела на них глазами маленького ребенка, того ребенка, которому просто необходим мир у себя дома, которому очень важен дом и семья, но эта потребность в семье вскоре стала вовсе не потребностью, а обузой, дом превратился в место, где навсегда закончилось детство, а счастье закрылось туманом, будто бы его никогда и не было. Но жизнь продолжалась. Я продолжала учиться в школе, ведь там было очень легко забыть то, что творилось дома, поэтому я училась хорошо. Я заработала достаточно денег для того, чтобы поступить в колледж, перебралась в общежитие, но все же продолжала жить прошлым, которое не собиралось меня отпускать. Признаюсь, из-за всех этих семейных передряг я стала просаживать свою зарплату на краску для волос, тоннели и сигареты. Я делала все, чтобы не быть похожей на мать и на отца. И у меня это хорошо получалось. Тук. Тук. Неуверенный стук в старую дверь костяшками пальцев. Дыхание сбивается, становится страшно. Тук. Тук. Стучу в ритм сердцу. Никто не открывает. Тук. Тук. Мне кажется, я стою тут вечность. Мне кажется, там уже никого нет. Джим, Джим, я пришла к тебе. У меня есть деньги. — Что ты тут делаешь? — дверь мне открыла моя опухшая мать, пропуская меня в грязную прихожую. — Зачем пришла? Шатаешься где-то по ночам, а потом спокойно приходишь домой? — Я к Джиму, — твердо сказала я и направилась в ту комнату, что некогда принадлежала мне. Там, нагнувшись над столом, сидел мой брат. Он что-то быстро писал, поглядывая в лежащий перед ним учебник и бормоча себе под нос алгебраические формулы. Я приблизилась к нему и аккуратно коснулась его плеча. — Рей! — воскликнул он и крепко меня обнял. — Как ты, Рей? — Пока все нормально, — улыбнулась я, гладя подростка по плечу. — А ты как? — Пока жив, — нахмурился брат. — Отец дрыхнет в соседней комнате. Опять напился… Я покачала головой и вручила Джиму десять долларов из тех ста пяти, которые Ник дал мне, уходя. Это были все деньги, которые я взяла с собой. У меня еще оставалось на метро. — Спасибо, — прошептал мальчишка, пряча деньги в карман штанов. — Что это? — в комнату вошла мать, явно заметившая бумажку. Мое сердце пропустило удар, ноги подкосились, но я держала себя в руках. Так много всего успело свершиться за это время, за эти годы, пока мы с ней удалялись все дальше и дальше друг от друга. Мне казалось, я стала для нее всего лишь знакомой, левой девкой, что зачем-то приходит к ее сыну. Все кончено. Это была последняя капля. — Что это?! — повторила она, подходя к бедному Джиму. — Мама… — сорвалось с моих губ, но она меня не расслышала. — Н-ничего… — мальчик прижался к стене. Мать с серьезным видом извлекла из его кармана те самые десять долларов, те деньги, на которые он умудрялся жить две недели, а то и больше. Звук шлепка эхом разнесся по комнате, и Джим прижал ладонь к ушибленной щеке. — Мерзавец! О матери совсем не думаешь?! Кого я вырастила! — кричала она, схватившись за живот. — Даешь деньги этому молокососу, а обо мне даже не думаешь! — она уже обращалась ко мне. — Твоя мать беременна, а ты даешь деньги ему! Уродка! — Он — ребенок! — воскликнула я. В комнате повисла звенящая и такая пугающая тишина, что волна мурашек пробежала по моим рукам. — Ты в состоянии сама зарабатывать, — продолжила я. — Отец может! А вы сидите тут и надеетесь на подачки! Мой голос сорвался. Я не отводила взгляда от той самой женщины, что подарила мне жизнь двадцать три года назад, от женщины, что так быстро ее испортила и втоптала в грязь мое мнение. Я смотрел на женщину, которую… которую… я любила. Капли детской любви до сих пор оставались внутри меня, но они постепенно замерзали, превращаясь в осколки льда, что кололи меня изнутри, норовя пронзить насквозь. Мне было так больно любить! — Да как ты смеешь?! — взвизгнула мать. — Наркоманка! В кого ты превратилась?! Чтоб больше духу твоего тут не было! Знать о тебе не хочу! Вали отсюда, шлюха! Она больно ударила меня по плечу, но ее слова были гораздо больнее. Осколки любви превратились в ледяную пыль. Они больше не потревожат моего сердца, они больше не заденут моего разума. Да, я была права. Все кончено. Забыть, забыть, забыть! Забыть этот адрес, забыть мать и отца, забыть все, что здесь произошло! Я так больше не могу! Я пристально посмотрела на нее, пытаясь запомнить черты и сказала: — До чего же ты опустилась, что собственную дочь называешь «шлюхой». Как же я тебя ненавижу! В ту ночь я видела ее в последний раз. Опять тяжелая тень ночи давила на мои плечи, высасывая остатки жизни из уставшего тела. Стена холодного ливня отгораживала меня от всего мира, оставляя наедине с глупыми мыслями и душераздирающими воспоминаниями. Плечо болело, там должен был выступить синяк, но я уже была далека от того, чтобы волноваться за свою внешность. Я ввалилась в комнату через балкон, оставляя несколько капель дождевой воды на полу. Внизу уже не пропускали, делать было нечего. Порывшись у себя в захламленной всякой дрянью тумбочке, я нашла свое единственное лекарство от душевной боли. Лишь слабаки топят свое горе в вине. Тонкое лезвие блестело в моей руке, отражая свет лампочки. Я зашла в ванную и сняла повязки с предплечий, обнажая только-только затянувшиеся раны на запястьях — результаты последней депрессии. Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть… Но я была все же далека от решающего шага. Поэтому я глушила душевную боль телесной, оставляя на руке алые борозды, не задевая вен и издавая хриплые стоны. Слезы казались тяжелыми, будто сделанными из горячей стали, скатывающейся горячими горошинами от глаз к подбородку. Еще порез. Капли крови стекают вниз по раковине, оставляя багровые следы. Эти капли похожи на крошечные рубины, на лепестки алых роз, что подарил мне Ник на первом свидании. Я с ним рассталась. Он меня бросил. Эти мысли подкидывают дров в полыхающее пламя, что становится все больше и больше… Прошу! Прошу, хватит! Пора подумать о будущем! Шлюха, наркоманка… Прекрати! Я крепко сжимаю лезвие в правой руке. Все наоборот. Душевная боль заглушает телесную. До чего я докатилась? Лезвие врезается в кожу, вниз по предплечью стекает моя жизнь. Рубиновая, багровая, алая, такая странная, но все же моя, моя, которая вот-вот превратится в прекрасные розы, но почему-то не превращается, стекая в раковину. — Рейчел! — дверь в ванную распахнулась, впуская растрепанную Тину. — Что ты творишь? — Ты не должна так волноваться за меня, — хрипло сказала я, рассматривая бинты на своих руках. — Со мной все равно бы ничего такого не случилось. Тина всегда приходила ко мне в такие моменты, обрабатывала раны, успокаивала. И вот она уедет, и я останусь совсем одна со своими проблемами… — Рей, — ласково произнесла она, обнимая меня. — Что бы у тебя не случилось, расскажи мне. Расскажи, пожалуйста! Тебе станет легче, ты больше не будешь увечить себя. Ну же, Рей. Успокойся, все будет хорошо. Ее голос успокаивал меня, но все, что со мной произошло не могло так просто исчезнуть. Я опять потеряла работу. Уже в который раз. В такой неподходящий момент! Теперь я знала наверняка: все пропало. Теперь я не смогу заплатить за обучение, а тех скудных грошей, что остались в заднем кармане моих джинс едва ли хватило бы на одну ночь в хостеле. — Вы отчислены. Денег нет. Жилья нет. Я в жопе. Я стояла посреди своей комнаты. Тина паковала чемоданы, что-то напевая, а мне паковать было особо нечего. За какую-то пару недель я потеряла все: семью, парня, подругу, деньги, учебу, себя… Тут даже порезы не помогут. Придется думать над этим. Я считала, что смогу сама со всем справиться, считала, что обойдусь и без посторонней помощи, поэтому Тина, которая долго и нудно уговаривала меня пожить пока у нее, была спокойна. Я ведь хотела все бросить, хотела все забыть. Отлично! Здравствуйте, теперь я полноправный бомж! Кхе-кхе, а вы не подскажите, где живут такие, как я? На мусорке? Отлично! Туда и направлюсь! Куда же еще? — Звони мне, пожалуйста, и не делай глупостей, — шепнула мне на ухо Тина, прощаясь со мной. — Я тебя тоже очень люблю, — горько усмехнулась я, прижимая ее к себе. Впереди была другая жизнь, впереди была неизвестность. Мне было плевать на всех, теперь я сама по себе! Я закинула рюкзак и чехол со старой гитарой на плечи и направилась вперед. Весь свет был передо мной, много путей уходило из-под моих ног, но я почти не замечала этого. Я давно привыкла к темным улицам, к пьяницам, наркоманам. Ночной Нью-Йорк был живым, народу было полно, и теперь у меня оставался последний вопрос:"Что теперь?" Куда идти и что делать? Как быть? Неужели, конец? Похоже на то. Шум машин заглушал мои собственные мысли, я хотела спрятаться от него, раствориться во тьме, которой тут, в огромном освещенном городе, почти не бывает. Я стремилась к тишине, чтобы наконец утонуть в своем сознании, чтобы наконец сойти с ума. Хотя… мне кажется, я уже превратилась в сумасшедшую. Я шла медленным шагом, погруженная в вязкие мысли. Шум машин постепенно стихал, что сначала не казалось мне особо странным, но когда я поняла, что не туда завернула, было уже слишком поздно. — Эй, красавица! Куда путь держишь? Мне показалось, что слово «красавица» содержало в себе больше сарказма, чем все мои реплики за целый день. — Никуда, — буркнула я. — Я — бомжиха, так что отвалите. — А ну-ка стой, — сказал кто-то, хватая меня за руку и зажимая мой рот ладонью. — Я тебе не верю, красавица, а вы, ребята? Мужик повернулся к группе выпивших парней. Те закивали и залились отвратительным смехом. Я стала вырываться, но все мои попытки были тщетны — он были слишком силен. Мой рюкзак с вещами и чехол с гитарой были отброшены в сторону на грязный асфальт. Волна холодного страха накрыла меня с головой, я ее почувствовала даже кончиками пальцев. — Так, что тут у нас, — усмехнулся мужик, разглядывая меня. — А ты ничего! К нему подбежали два парня и схватили меня за руки. И тут мне стало по-настоящему страшно. Я уже лежала на асфальте, сверху сидел пьяный мужик, а двое других держали меня за руки. Тот, что сидел на мне убрал ладонь с моих губ, криво усмехаясь. Я тут же воспользовалась моментом и закричала. — Молчи! — приказал он, ударив меня по щеке. Послышался треск ткани, и моя майка превратилась в половую тряпку, обнажая мой живот и грудь, закрытую потрепанным бюстгальтером. Майка была брошена в сторону рюкзака и чехла, что мне очень не нравилось. Нет, признаться, мне было так страшно, что я была не в состоянии вырываться, хотя неоднократно пыталась. Маньяк тут же припал к моим губам, проникая языком в мой рот. От него воняло спиртом и немытым телом. Это был самый отвратительный момент в моей жизни. Бороться было бесполезно, поэтому я уже готовилась к худшему, обмякнув и поняв, что мой конец настал. Горячая слеза скалилась по моей щеке и впиталась в землю, пока преступник расстегивал ремень на моих джинсах, в заднем кармане которых покоился мой телефон и мелочь. Мне было больно осознавать свою беспомощность, так больно, что я задержала дыхание, чтобы таким образом умереть. Но и в этот раз смерть обошла меня стороной. — Прошу прощения, — чей-то знакомый голос пронесся надо мной, заставляя мое тело вздрогнуть и зарыдать от счастья.