Гастроли любви в Северном сердце

      После двадцати минут блуждания по дворам-колодцам и пары отчаянных перебранок с навигатором, Саша наконец привёл их к невысокому зданию старой постройки.       Они прошли внутрь, на мгновение остановившись в дверях. С первого взгляда можно было сказать, что в кофейне идёт ремонт: стены, неаккуратно покрытые штукатуркой, странные рисунки, похожие на абстракцию, деревянные балки, немного выбивающиеся из интерьера.       — Саш, — зовёт Олег Евгеньевич, удивлённо смотря по сторонам, — а мы точно туда, куда надо пришли?       Петров же не испытывает ни малейшего признака удивления, на его лице написаны интерес и восторг. Он увидел это место в инстаграме одной блоггерши несколько дней назад, и что-то сразу же зацепило его, торкнуло, выражаясь языком Саши. Его тянуло сюда непреодолимой силой, как остров с сокровищами влечёт морского разбойника. И сейчас, находясь здесь, Петров увлечённо осматривается, с удовольствием принюхиваясь к ароматам кофе, корицы и карамельного сиропа, которые наполняют собой всё помещение.       — Атмосфернооо, — восхищённо выдыхает Саша, пропуская вопрос Меньшикова мимо ушей.       А тот смотрит на Петрова, выразительно закатывая глаза, ещё раз окидывает критическим взглядом странную кофейню и говорит:       — Пойдём что ли за столик, горе-инстаграмщик.       Саша отмирает, спохватившись несётся вперёд, словно боясь, что тот самый диванчик у окна могут занять. Хотя людей в помещении не так уж и много: молодой парень у окна, активно извлекающий отрывистую какофонию из клавиатуры своего ноутбука, две подруги, оживлённо болтающие о чём-то, не забывая при этом фотографировать свои тарелки с аппетитными пирожными — вряд ли худенькие девчушки смогут съесть столько сладкого, а даже если бы могли, всё равно не позволят себе. Слишком много калорий, так что их (пирожные) скорее всего завернут в салфетки, от чего те станут похожими на эскимосов, и отнесут домой, там уж кто-нибудь из родителей непременно насладится кулинарными шедеврами, с удовольствием пренебрегая советами о сохранении идеальной фигуры.       Саша приземляется на бархатный светло-изумрудного цвета диванчик, довольно улыбаясь — успел занять место. Меньшиков подходит к столу следом за ним и опускается в кожаное кресло, на спинке и сиденье которого закреплены мягкие подушки в тон дивану.       — Куда так разогнался? — спрашивает он, усаживаясь поудобнее: закидывает ногу на ногу, принимая свою излюбленную позу.       — Это самое лучшее место, — отвечает Саша и указывает на окно, — посмотрите какой вид… с ума сойти.       Олег Евгеньевич не находит ничего необычного: улица, по которой разношёрстной толпой снуют пешеходы, огни машин проносятся, сливаясь в сплошные потоки, похожие на новогодние гирлянды: красную и золотисто-жёлтую; да белёсые сумерки, медленно накрывающие город. Что же здесь особенного? Меньшиков не понимает, но готов просидеть у этого окна хоть целую вечность, если Сашке так нравится. Смотря в сияющие радостью арктически-голубые глаза, он сам испытывает огромное счастье, заражается приподнятым настроением. И улица за окном преображается: хочется рассматривать каждого прохожего, во что они одеты, как причёсаны, догадываться и домысливать какое настроение скрывается за выражениями их лиц; бурные реки огней завораживают, приковывают взгляд, а замедляясь, превращаются в стайки светлячков, стройными рядами парящих над полотном дороги, будто самолёты на торжественном марше. Волшебный — белый, словно карельский туман, вечер, который не гаснет до самого утра!       Саша заказывает капучино и шоколадное пирожное с длинным французским названием, написанным латинскими буквами. Едва официант уходит, оставляя на столе две чашки кофе и пару тарелок с пирожными, Петров принимается за дело. Он передвигает салфетки, столовые приборы, чашки и тарелки туда-сюда до тех пор, пока не находит идеальное положение, а затем вынимает из кармана куртки телефон, чтобы запечатлеть результат своих трудов. Олег Евгеньевич с беззлобной ухмылкой наблюдает за его действиями. Манипуляции с посудой одновременно напоминают ему игру в напёрстки и магические заклинания. Так и тянет подшутить: «ты там что, приворотами занимаешься или гаданием на кофейной гуще?» Но худрук молчит, терпеливо, не без тайного интереса, наблюдая за ним.       Двадцать первый век — люди приходят в кафе не для того, чтобы поесть, а для того, чтобы еду сфотографировать, — думает он, смотря на искрящееся азартом лицо Петрова.       Создание красивого во всех отношениях — композиции, освещения, яркости и фокуса — кадра полностью поглощает внимание Саши. Незаметно для себя он высовывает краешек языка, склоняясь над столом в поисках лучшего ракурса. Олег Евгеньевич замечает это и не может удержаться от тихого смешка. Таким Петрова не видел ещё никто. Полное погружение в роль на сцене и в кино, зубы, сжатые до скрежета, сквозь которые напористо цедятся реплики, громкие, эмоциональные крики во время футбольных матчей за кадром сторис — всего лишь игра. А вот так выглядит настоящий Петров, мальчишка с мыслями мудреца, безнадёжный романтик, готовый сочинять свои стихи ночи напролёт, заядлый инстаграмщик, способный залезть на крышу небоскрёба ради «атмосферного» фото ночной Москвы. Хорошо, что Олег Евгеньевич был рядом и отговорил его от глупой затеи сделать «себяшку» на фоне города, высунувшись за ограждение смотровой площадки. О да, опасное селфи — это про Петрова.       Пока мужчина перебирает в голове подобные идеи, Саша заканчивает фотосессию и с чувством выполненного долга усаживается на место. Диванчик оказался даже лучше, чем в сторис, не слишком мягкий и не жёсткий, очень удобный и уютный. Сашка буквально светится от счастья, ослепляя кофейно-карие глаза напротив. Единственное, чего сейчас не хватает его душе для отправки на восьмое небо — поцеловать Олега Евгеньевича, ну или хотя бы взять его за руку, просто прикоснуться к любимому человеку. Нельзя. Даже этого невинного жеста допускать нельзя. У стен есть уши, у хороших людей — души, а у всех остальных — гадкие сплетни и компромат.       Сашка хмурится, опускает взгляд, натыкаясь им на остывающий кофе и торопливо отпивает из мятно-изумрудной чашки, снова посматривая на худрука.       — Ну что, Саш, теперь поужинать можно? — серьёзно спрашивает Меньшиков, но в его словах звучит сарказм и озорство.       — Конечно, ОлегЕвгенич, — не сразу улавливая долю юмора, он скомкано извиняется и прячет губы за большой чашкой.       Мужчина смеётся, давая понять, что вопрос был ироничным. Тогда Петров успокаивается, лучезарно улыбнувшись, оставляет кофе и набрасывается на пирожное. Он сладкоежка, большая сладкоежка, хотя по фигуре не скажешь. Олег Евгеньевич знает об этой слабости и всячески потакает Сашке, несмотря на всегдашнюю приверженность здоровому питанию. Для Петрова он готов делать исключения, сколько угодно, в пределах разумного, конечно.       Меньшиков потягивает крепкий эспрессо, изредко отламывая кусочки ягодного чизкейка десертной вилкой. За окном всё ещё не стемнело, кажется, наоборот начало светать. Но это всего лишь обман зрения, они сидят здесь не больше двух часов. Никто из них не знает точно, не потому, что у обоих вдруг отказали часы, просто Саша наконец отложил свой телефон, а Меньшиков вовсе не обращал внимания на время.       В старой кофейне, неподалёку от центра бурлящего белоночной жизнью Питера, время замедлило ход, стало густым и вязким, как джем на третьем по счёту пирожном Саши. Разговор шёл лениво, неспешно, им некуда торопиться до утра. Самое главное — не упустить момент, когда ночь превратится в утро.