Mogo

Кони — выносливые и строптивые — проваливались в топь мокрой земли с отчаянием загнанных волков. Субэдэй изо дня в день упрямо твердил одно и то же: «Нет хуже кары, чем кара грозного и Великого Синего Неба! Вперёд!» Бату же, едва сжимая лоснящиеся от дождя бока лошади и цепляясь за её мокрую гриву, думал иначе. Проклятая земля, проклятые дожди! …Проклятый Субэдэй! …Не то чтобы молчаливый и упрямый багатур действительно был повинен в том, что вместо дороги у них — непроходимое болото, а в сапогах — мировой океан. Но они пребывали в переходе уже несколько недель, и чем мрачнее сгущалась непривычная зелёная листва тамариска, тем чаще Бату свирепо оглядывался по сторонам, выискивая, в кого можно было бы вгрызться своим злым ядовитым ртом. Субэдэй, в отличие от пугавшихся его оскала тархаудов, ничего, кроме застывшего равнодушия и редких обрывистых фраз — точно отмахиваясь от назойливой мушки! — выказывать был не намерен. И оттого, злясь едва ли не вдвое больше на неслыханную безучастность багатура, Бату предавал того в своих фантазиях всем мыслимым и немыслимым поркам и казням. «Невозможность охладить пыл делает из него плохого воина, — угрюмо думал Субэдэй, согнувшись над шатко ступающей лошадью, — ещё худшего — царевича, достойного своего имени. Молодые жеребцы сходятся в битвах за право стать вожаком стаи; о, Покоритель Вселенной, какие же священные подвиги и войны ты уготовил своим сыновьям и внукам?..» До Бяньцзин оставалось пять дней пути при самых худших раскладах. Субэдэй плохо выговаривал шипящие названия китайских городов, и оттого лоб его хмурился, а рубец на глазу заходился новыми морщинами. Но теперь даже это не имело никакого значения. Скоро они разобьют лагеря у высоких каменных стен, и женщины с холодными глазами, но тёплыми руками будут ублажать их. …Стоило потерпеть ещё немного выходки золотого мальчишки хотя бы ради этого.