Mogo

Монголы пришли со свирепым степным ветром и дымом угасших костров. Столица вздрогнула, встречая своих владык, и затихла в преддверии бури. Высокие каменные стены пахли дождём и мокрой землёй, и пушистый цветастый мох укрывал их так же, как широкую Степь тонкая ковыль. Но Бату, всматриваясь в застывшие шпили молчаливого города, со смятением на лице вспоминал родное жаркое Солнце. Здесь, вдали от дома, в пасти гневного грозового луу, оно казалось лишь далёким и призрачным маревом. Однако чем ближе к городу подходили войска, тем быстрее это странное чувство угасало, и на смену ему приходили голод и скопившаяся во рту вязкая слюна. Шаманы разводили огни под длинные тяжёлые напевы, а воины, уставшие, но довольные, соскакивали с лошадей и громко смеялись, приваливаясь к мягким горбам осевших верблюдов. Чужой липкий страх пробуждал горькую жажду, и Бату, радуясь, что Субэдэй предпочёл дождаться прибытия последних арбанов, гнал вороного быстрей и яростней. …Джэбэ въехал в город первым. Его сопровождали песнь пронёсшегося свиста и взмах вспорхнувшей блестящей сабли. Всё в нём дышало силой и властью, и весь он был из ниспосланной Небесами удачи. Не молод и не стар, Джэбэ, в отличие от Субэдэя, располагал если не к большему доверию, то хотя бы к недостающим Бату разговорам. Потому, поравнявшись с нойоном на центральной площади, он не удержался от колючего замечания: — Видимо, старость подкрадывается к Непобедимому быстрее, чем то могут уловить наши глаза. Раз уж он позволил тебе самому набрать рабов и наложниц… — Было бы что уступать, — цепкий взгляд монгола осматривал сбегающихся отовсюду испуганных старцев, но конь его нетерпеливо гарцевал, выдавая тайные желания хозяина, — впрочем, если тебя это так заботит — женщин можешь выбрать сам. На тощем лице Джэбэ скользнула острая ухмылка, и Бату, оставшись вполне довольным таким ответом, молниеносно соскочил с лошади. Люди впереди него невольно засуетились, но он лишь подозвал к себе старого, как сама Земля, Оуюна и двинулся с десятком нукеров вглубь. Джэбэ ушёл в другом направлении вместе с разодетыми в цветастые шелка мужчинами. Все они нехотя шептались о сборе положенной дани. — Нам нужны рабы и пища, — низкие и полные китайские старцы боязливо кивали головами и водили Бату узкими улицами. От одного дома к другому, от крошечных, раскинувшихся прямо посреди дорог прудов, к роскошным цветущим садам. Никто из них не спешил, по-прежнему видя в раскосых смуглых глазах отголоски ядовитых поющих стрел, и никто не хотел их вести к женщинам, пускай и предназначенным для увеселения гостей высокопоставленной знати. Они остановились лишь тогда, когда подошли к огромной террасе, и Бату наконец-то договорил: — Наши нукеры вольны выбирать себе женщин вне зависимости от того свободные они или замужние, знатные или нищие. Каждый из них должен выйти из города с двумя наложницами и прислугой в количестве от трёх до пяти людей. Маленькие глаза китайцев широко распахнулись и один из них, едва осмелившись, что-то прошептал Оуюну на своём шипящем языке. — Что он говорит? — спросил Бату. — Что у них не найдётся столько людей. — Не найдётся?.. Бату недобро сверкнул золотом сузившихся глаз и подошёл к говорившему старику. Он усмехнулся, как бы и с сочувствием, а как бы и со злостью, и вцепился рукою в его дряблую кожу шеи. — Передай ему, — обратился Бату к Оуюну, всматриваясь дико и нагло в крохотный жемчуг серых глаз, — что если он не найдёт столько людей, сколько я сказал — мы сожжём город дотла, со всеми женщинами и всеми детьми. И уж тогда — искать будет просто некого. Бату отпустил испустившего дух деда, брезгливо отряхивая руку, и снял свой шлем, ступая на террасу. — Остальных я выберу сам, — обращаясь не то к изголодавшимся нукерам, не то к прижавшимся к стенам тощим старикам, Бату смотрел туда, где расписанные льняные ширмы скрывали испуганных и разодетых тонких девиц. …У всех у них были одинаково худые лица и холодные глаза. Бату говорил, что «выберет сам», но на деле только молчаливо прохаживался меж выстроившихся в стройные ряды девушек, забирая с собой едва ли не каждую. Не одну, так другую возьмёт. Не он, так Джэбэ или же Субэдэй. Внезапная мысль о наставнике заставила его сдержанно рассмеяться: старый пёс действительно интересовался ещё женским телом?.. …Но, оставив внезапное веселье в стороне, Бату вдруг осёкся, случайно заглянув в соседнюю комнату. — Кто это? Юноши, сосредоточенно склонившиеся над чернильницами, казалось, даже не замечали того, что происходило вдали от них. Они старательно что-то выводили на бамбуковых листах и были полностью погружены в свою работу. Старый китаец, услышав вопрос монгола, что-то шепнул неразборчиво, и Бату, не понимая причину возникшего замешательства, вскинул бровь, повторяя вопрос настойчивее: — Я спросил: кто это? — смятение, возникшее на лице Оуюна, не укрылось от него, потому чингизид недоуменно осмотрелся снова, будто пытаясь увидеть то, что сумело скрыться от его цепкого глаза. — Простите, мой Хан, но он назвал слово, значение которого мне непонятно. — Неужели? — надменно хмыкнул Бату, впрочем, не спеша разражаться праведным гневом. — Чем же они тогда занимаются? Что умеют? Оуюн развернулся к насупившемуся старику, принимаясь расспрашивать того на ломаном шипящем наречии, но Бату поспешил отойти в сторону, цепляясь заинтересованным взглядом за чёрные лоснящиеся шелка. Один из юношей приподнял голову, невидяще всматриваясь в его разлитое монгольское золото в глазах, и едва заметно улыбнулся. — …Они знают наш язык. Бату точно вынырнул из мутного моря. — Что? — разворачиваясь к Оуюну, переспросил он. — Эти юноши изучают здесь науки и искусство каллиграфии. Некоторые из них знают наш язык, — прокряхтел устало измученный старик. Бату ничего не ответил, словно пребывая в каком-то оцепенении, но быстро скинул с плеч навалившийся сумрак и довольно безразлично кивнул китайцу. — Хорошо, их мы тоже забираем. …В конце концов, Бату было всё равно, кто будет приносить ему в юрту мясо и греть воду: мужчины, женщины?