Mogo

Субэдэй не помнил, но знал: китайская кровь пахла гарью, но превращалась на языке — в тягучий дурманный мёд. …Кайфын пал под его рукой, словно вчера. Однако прикажи Угедей разрушить его стены наново, Субэдэй бы ринулся, не раздумывая. Снова. И снова. И снова. Всё, лишь бы стереть с лица Земли этот лукавый, попутанный бесами, народ. Всё, лишь бы не стало никого: ни их разрумяненных тонких девиц, ни их красноречивых, смекалистых хорей. Ни малого, ни великого… Оставить бы голые камни, рыдающие небеса; чтобы совсем… никого-никого! И греха Бату — никакого никогда, тоже. Выколоть бы каждому — каждому, о, благослови его, Хормуста-тэнгри! — глупые безучастные глаза! Вырезать бы у каждого — каждого, да прокляни его Бату хоть сотню, а затем ещё тысячу раз! — лживые раздвоенные языки, вылизывающие Хану ноги, руки, рот… …Но ему оставалось лишь покрепче стискивать зубы и отрывисто, но оттого не менее ясно, раздавать указания, готовя всю ставку к отъезду. Джэбэ закончил ещё Небо знает когда: расписные китайские сундуки были сложены в повозки, всё золото и серебро пересчитано несколько раз. Даже наложницы, и те — взяты до тошноты в животах, а черноглазые хорьки Бату… Субэдэй осклабился почти ненавистно. О, теперь он знал, чья голова слетит с тощих плеч первой!.. — Выдвигаемся завтра? — багатур и не заметил, как с ним поравнялся взявшийся из ниоткуда весёлый нойон. — Сегодня, — мрачно ответствовал он, не сводя глаз с небосвода, — немедля. — А этих? — Джэбэ кивнул в сторону копошившейся в мешках Наринэ; возле неё толпилась целая свора пугливых китайских мальчишек. — Забираем с собою? — Только одного. — Одного? — Да умолкни, или я проломлю тебе голову! Субэдэй не был настроен на разговоры. Ни с Джэбэ, ни с Наринэ. Ни с Бату, хотя последний и сам не спешил делить с ним ни кров, ни пищу. …Субэдэй не просто не любил Кайфын. Он его ненавидел. И пусть большая часть Цзинь рассыпалась под копытами монгольских коней давно, багатур знал: этот бой он проиграл. В этом бою — пала не столица, но Бату. И он — вместе с ним. Безвозвратно.