Mogo

Бортэ была просватана, когда ей едва-едва исполнилось десять. Тэмучжин, узнавший имя своей первой жены, был всего лишь на год… младше.

***

…Мужчины его народа женились рано. Ещё раньше — брали норовистых девиц, утоляя свой голод и жажду. …Бату было под двадцать пять, но ни наложниц, ни жён он никогда не жаловал. Причина тому была одна: наложницы у его ложа надолго не задерживались, а жён — до сих пор не было вовсе. Когда развязным языком Джэбэ руководил не разум, но хордза, нойон часто подшучивал, вопрошая, когда же Бату всё-таки решится. Разумеется, ему не было никакого дела до того, кто делил с Бату ложе и кто его ублажал, но ему, верно, как и всем остальным нойонам и темникам (не говоря уже о простом люде), хотелось простой пьяной гульни. Которая, непременно, растянулась бы на несколько полных лун. …Субэдэй спрашивал Бату о том же ещё на заре его юношества. Когда его жёсткие и тёмные, как смоль, волосы доставали до плеч едва-едва. Спрашивал, всегда натыкаясь на смех и отказ, а потом… перестал. Резко, в один миг, точно наконец понял: от него всё равно ничего не зависит, и он никак не сможет повлиять на решение своего Хана. Что было мыслью, разумеется, в корне верной. …Бату усмехался, слыша достаточно часто приевшиеся истории о том, как следует выбирать себе женщину. Непременно — широкобёдрую, узкоглазую. Чтобы демоны не вселились в её глаза, а ребёнок в чреве был крепок и здоров. Бату было плевать: на разрез глаз его временных избранниц, на округлость их бёдер и пышность груди. Он не помнил почти никого, когда желание его становилось слишком нестерпимым, а разговоры, непременно полнившиеся хмельной похотью и развратом, добирались и до его неспокойного нутра. Тех, чьи лица перед его глазами всплывали вопреки всему равнодушию к женскому телу, он мог счесть по пальцам одной руки. Меркитки, острые на язык и такие же неспокойные нравом, приходились по душе ему больше прочих. Изредка вспоминая их блестящие огнём глаза, раскованность, с которой не вскидывались под ним никакие другие девушки, Бату отчего-то был прочно уверен: если он и возьмёт себе жену в скором времени — та будет непременно горячей меркитской крови. Под стать ему. …Бату вышел от Наринэ с неспокойным духом и застывшей китайской речью в ушах. Он хотел забрать Фэнга к себе на ночь, но старушка, явно волею звёзд сегодня не бывшая в добром расположении духа, выдворила его с юрты раньше, чем он вообще смог открыть рот. …Наринэ была злокозненной, противной каргой — пожалуй, ещё противнее, чем такой же старый в глазах Бату Субэдэй. Но, в отличие от багатура, она устрашала его не вполне осязаемой на руках колючей сталью, но своими проклёнами и обещанием учинить такие заговоры, которые не развеяли бы даже самые сильные шаманы всего улуса. Иногда Бату заходился на неё невиданной злостью, но, непременно остывая под холодными дождями, понимал: кроме неё-то у него никого и не было. Ни матери, ни, чтоб её, жены. Разве что Субэдэй, которому, впрочем, до его секретов и хворей не было никакого дела, и ещё, может, Орда и Мункэ. Но без лишней надобности Бату старался не обращаться к братьям слишком уж часто. Наринэ заменила ему многих людей, потому, как бы старая карга не царапала своими острыми когтями, Бату её терпел. …Как и Субэдэя. …Он вошёл к себе обратно с непристойным блеском в земляных глазах и разнузданными руками. Ночь была поздняя — ставка почти вся погрузилась в сковавший её до утра крепкий сон. Но Бату лукаво усмехнулся, замечая в дальнем углу своей юрты поникшую белёсую девчушку — единственную, как он и приказывал Наринэ — и направился к той, скидывая попутно с себя войлочные сапоги. …Бату слышал, как наяву, снова: «— Где твои наложницы?..» Он злостно осклабился, замечая, как дёрнулась китаянка, испугавшись перемены на его уставшем лице. Ей, верно, как и всем прочим здесь, рассказывали истории, одна страшнее другой: о свирепых «татарах», не знающих ни милости, ни любви, ни жалости. Бату позабавила эта осевшая под сердцем мысль, и он, скинув с себя шёлковый чапан, кивнул с дурным нетерпением: — Ложись, — рука его махнула в сторону разрозненных волчьих и оленьих шкур, — и сними с себя это дырявое тряпье. …Субэдэй упрекал его часто. Во всём, в чём только можно было: в том, что он недостаточно крепок, в том, что его стрелы не достаточно метки. В том, что он не сношается с женщинами, как то заповедовали в похабных баснях старые деды, и в том, что его глаза обращены на грязный Запад, где нет места женщинам и где потом струится терпкое мужское желание. …Бату видел, как наяву: Субэдэй брал каждую — каждую! — стелившуюся под него шлюху и рычал, точно загнанный барс: злобно, голодно, жарко! С обещанием проломить голову каждому разрисованному китайскому уроду!.. И ему, верно, тоже. Во имя и славу Великого Покорителя Вселенной. Бату осклабился почти ненавистно: смерть отца, а затем и деда, он перенёс болезненней, чем каждый из бивших себя в грудь темников. В отличие от них всех, он — едва перешагнувший порог юности — лишился тогда враз всего: семьи, иллюзии единства и сплочённости, что процветали под могучей рукой деда. В мир, полный крови и жажды власти, он был выброшен так же, как небесный Луу, обратившийся на земле в беззащитную кроху. …А Субэдэй, единственный, кто бы мог уберечь его от неминуемого разврата и злобы, обещал выжечь Ясу у него на спине. Обещал, грозно постукивал зубами, всем своим видом выражал недовольство!.. В то время как сам, прояви чуть больше снисходительности и даже не ведая о том, заменил бы разом их всех: умерших, живых, преследующих призраков в его голове… …Бату схватил китаянку за плечо и грубо, со скрипящей на зубах злобой, развернул её, вжимая лицом в подушки. Хрип её утонул в последовавшем сразу же за тем хлёстком ударе, и Бату, сжав покрасневшую ягодицу, рассмеялся гортанно. — Ну и что же о нас говорят в вашей Стране раненого солнца? — он забавлялся, чувствуя, казалось, каждой клеточкой обнаженного тела страх наложницы, и продолжал издеваться, точно наконец-то найдя свою долгую отраду: — «Татарах», ничего не смыслящих степняках, посмевших осквернить вашу святая святых? Бату навалился всем телом на холодную, точно фарфор, девушку и грубо развёл коленом её плотно сжатые бедра, вдавливая ладонью поясницу так, что та невольно распласталась под ним, сотрясаясь всем своим телом и крохотной грудью. …Субэдэй сомневался, верно, что Бату может брать шлюх так же, как любой рослый мужчина его племени. Сомневался, неизменно уберегая его от любых поползновений в сторону белёсых мальчишек. Но Бату, впиваясь ныне пальцами свободной руки в шею китаянки так, что, казалось, надави посильнее — та в обморок рухнет, веселился, словно дикий: Субэдэю бояться нужно было не того, что он сделает с улыбчивыми сговорчивыми пареньками, но того, что останется от таких, как эта хрупкая, рассыпающаяся в его руках дрянь. …Бату отстранился, залив себе в горло стоявшую неподалёку водку, и сжал наново раскрасневшиеся бедра китаянки, притягивая к себе жадно. …Вколачивался в неё он так, верно, как одобрил бы сам Субэдэй. С размахом, жаром, потом, струящимся по вискам, и ненасытностью, что только взрастала от стонов, полных боли и отчаяния. — …Свирепые, не знающие пощады, милости, чести? Кровожадные, убивающие и трахающие всё подряд? Так о нас говорят, да? …Злость и отчаяние, превратившиеся в один неконтролируемый никем драконий гнев, слышались в каждом хрипе, вырывающемся из мелкой груди под зверевшим Бату, и в каждом шлепке, непременно следовавшем за размашистым грязным толчком. — Отвечай, когда с тобой говорит Хан! Очередной удар пришёлся по заплывшему от слез и ужаса девичьему лицу, и Бату, точно подстёгнутый этим открывшимся ему видом, ухмыльнулся, сотрясаясь. …Водка стекала по его телу так же, как пот. Перед глазами его стоял скалящийся укоризненно Субэдэй, повторяющий наново зло: «…Я скручу головы им всем», а возле него, улыбчивый и покорный, как застывшие озёрные воды, — Фэнг. …Китаянка, наконец-то вдохнувшая глоток свежего воздуха и вырвавшаяся из-под удушающих её холодных пальцев, стонала, верно, моля о помощи, но Бату только сильнее вбивался в её раскинутые бёдра, с особым наслаждением всматриваясь с каким голодным и злым остервенением белёсое семя на его члене мешается с девичьей первой кровью. …Что ж. Субэдэй вряд ли ещё раз захочет его упрекнуть в том, что он — утоп в ядовитых китайских лотосах. Бату сделал ещё несколько толчков, излившись в рыдающую взахлёб девушку, и отстранился от той, шумно выдохнув. Он довольно скоро поднялся, приложившись вновь к кувшину с каким-то — поди разбери сейчас! — пойлом, а когда пить стало невмочь, просто вылил остатки того прямо себе на лицо и голодно облизнулся. Он шумно выдохнул, накинув на себя запятнанный синий халат, и, удалившись куда-то лишь на мгновение, рассмеялся сыто — как бы удовлетворённо, но ещё недостаточно. Он несколько раз подбросил в руке украшенный драгоценными камнями и жемчугом кинжал, доставшийся ему в подарок из далёких земель хорезмшаха, и усмехнулся. Теперь — наконец-таки сыто. …Субэдэй стоял перед его глазами призраком: грозным, осуждающим, но бессильным. Впервые на его памяти таковым! И он шагнул к содрогающейся всем телом китаянке, осев вдруг подле неё на удивление тихо и как бы боясь спугнуть. Бату отстранённо проговорил сам про себя: — Ты прогадал, мой старый мудрый учитель… Бояться нужно было не того, что я буду трахать безымянных улыбчивых пареньков… Но того, во что превратит меня твоя злосчастная безучастность. …Девчушка не успела даже вскрикнуть. Бату вспорол той шею так легко и проворно, как будто всю жизнь только тем и занимался. Кровь окропила его голодную сталь и руки, и он, точно ждал того весь вечер, отбросил кинжал в сторону, довольствуясь в последний раз ужасом, застывшим в остекленевших глазах. Умом Бату понимал: Субэдэй делал это не со зла. Им руководил долг, им двигало желание уберечь и защитить. Но разум, как то бывает зачастую слишком часто, шёл с чувствами не всегда одной тропой. Умытый водкой и кровью, Бату видел ясно: пути обратного Великое Синее Небо для него не придумало. …Он ухмыльнулся, ещё раз разогнав перед собой застывший немым укором лик учителя, и вышел с юрты. Туда, где слово его — могучий драконий рёв, а сам он — Владыка, подле которого всегда — сотня желающих и ещё больше — завистников.

***

— Мой Хан? Бату дожидался Баяра в темноте. Листва шуршала, обнимая его босые ноги, и, когда полуодетый, чёрный в ночи сотник подошёл к своему шатру, то сперва не поверил даже своим сонным глазам. Бату подозвал его к себе, поднимаясь, и ухмыльнулся довольно. — Пойдём, ты мне нужен. Баяр скользнул глазами несколько недоверчиво по своему Повелителю, лишь на мгновение засмотревшись на кровь на его руках, видневшуюся даже сквозь непроглядную темень, а потом кивнул, осклабившись. Конечно, эта истина была известна всякому и каждому: ничего не даётся даром. — Избавишься от тела так, чтобы никто ничего не прознал — я повышу тебя до тысячника, — говорил Бату, уводя молчаливого джигита в сторону своей юрты, — провернёшь всё так, чтобы не узнал Субэдэй-багатур — я заберу тебя в кэшик. Баяр лишь пожал плечами, словно ему всё было нипочём, и терпеливо улыбнулся, расправив затёкшие после крепкого сна плечи. — Будет исполнено, мой Хан.