Он ненавидел не понимать

Северный ветер принес с собой облачность, холод и волны на озере. Коннор стоял на веранде их временного жилища и слышал, как Хэнк, матерясь, дожаривал осточертевшую ему рыбу. Сам же Коннор внимательно изучал лог, оставшийся после спящего режима — за пределами домика была меньшая вероятность попасть под горячую руку напарника, который не любил, когда парень «уходил в себя». Установлено обновление системы — устранены незначительные баги. Оптимизация системы после ошибок — производительность повышена на 15%. Коннор изучал все до малейших подробностей, пытаясь понять, что же в этой ночи так сильно изменило его, но все еще не мог обнаружить причину своего холодного спокойствия. Рекомендуется провести диагностику следующих частей биомышечной системы: разгибатель пальцев левой руки. Надо же, чуть не надорвался, отпуская пистолет. В сервисном центре не будут задавать лишних вопросов — там уже привыкли, что андроид приходит значительно потрепанным, растяжение биоволокна — ерунда, благо он не чувствует боли. Архивирование памяти: Ошибка: видеофайлы повреждены (Подробнее для просмотра файлов…). Ошибка: часть воспоминаний не подлежит разархивированию (Подробнее для просмотра файлов…). Ошибка: часть воспоминаний утеряна (Подробнее для просмотра файлов…). Очистка оперативной памяти. Вот что Коннор потерял. Воспоминания. Он начинает поочередно обращаться к каждому архиву, находит сопровождающие .txt-файлы, коротко описывающие происходящее в данных энграммах*, и теги, которыми с недавнего времени отмечается эмоциональное отношение к произошедшему. #Гнев; #Страх; #Стыд, — одни и те же теги повторяются из раза в раз; Коннор видит их, но не чувствует. Это путало, это сбивало с толку. Сейчас, когда Коннор потерял все те эмоции, что держали его собранным последний месяц, он был не уверен, что вообще способен испытывать что-то, кроме них. Словно девиация со всеми этими системными сбоями, нелогичностями осталась, а человечность — ушла. Он чувствовал, как тело сковывает пустота, вездесущее ничего. Он проходил полдня, будто ничего не произошло, но осознание произошедшего перетирало его в песок, и он медленно осыпался, глядя пустым взглядом на поднимающиеся волны. Нет больше гнева, нет больше страха — они словно выжгли его дотла, не осталось ничего, и это пугало. Если он злился, когда вокруг все было плохо — сможет ли он заметить «плохо» теперь? Если страх указывал ему, чего следует избегать, насколько эффективно сможет он теперь отличать опасное от безопасного? Хэнк часто смеется, что чувства все портят, но за эти полгода Коннор научился жить с ними и использовать их, как использует сам лейтенант свое чутье и интуицию. В обход сложных программ и просчетов, почувствовать, что что-то не так иногда могло сильно сэкономить время. И вот теперь он лишился этого. Этого рабочего инструмента? Этой части себя? «Они могут симулировать эмоции, но они машины. А машины ничего не чувствуют.» Он снова поверил в собственные слова, произнесенные еще до революции. Вот он, кажется, симулировал и даже сам в них поверил. И вот он теперь — машина, без цели простаивающая на веранде. Был ли он хоть когда-нибудь девиантом? Возможно, он никогда и не сбегал от Аманды, просто она решила напомнить о себе тогда, когда это было удобно ей? Но если все это лишь нелепое предположение и он все еще девиант, то делает ли это ситуацию хоть немного лучше? «Эти эмоции не настоящие, но они вызывают противоречащие друг другу команды, и андроид может стать непредсказуем» О да, именно таким сейчас Коннор себя и чувствовал. Что он сделает следующим шагом, если больше в его сознании нет четких границ добра и зла? Половит рыбу? Решит искупаться? Стрельнет себе в голову? Выстрелит в Хэнка? Хэнк. К счастью, Коннор не остался в этом хаосе один. Даже если его система моральных оценок больше не существует, он же всегда сможет положиться на своего напарника? — Господи, Коннор, холодно же! — высунулся лейтенант на улицу. Появление Хэнка выглядело забавно, словно сработал ментальный призыв. Впрочем, сейчас андроид мог только ответить: «Я машина, лейтенант, я не могу замерзнуть». Старая, заученная фраза и очень тревожный звоночек. — Ты чего такой напуганный? — удивился Хэнк. Напуганный? Коннор неуверенно дотронулся до своего лица — да, мимическая схема сменилась с дефолтной на напуганную, а он даже не заметил. — Я… — андроид не знал, как пояснить свое состояние, — я потерялся. Андерсон тяжело выдохнул — предстоял муторный разговор, в течение которого сам лейтенант ничего не поймет, но постарается быть полезным. Коннор тоже ничего не поймет, но постарается выкарабкаться из этого состояния. Все уже знакомо до скрежета зубов — первые две недели после обретения Коннором девиации они только так и разговаривали. Хэнк сел на ступеньку веранды и похлопал рядом, приглашая друга присоединиться. Коннор приземлился рядом, ссутулившись и покорно сложив руки на коленях. — Ну, чего? — попытался начать душевный разговор Хэнк. — Я потерял часть воспоминаний, — решил начать с фактов андроид, — то есть, я помню, что происходило за последний месяц, но в моей памяти не осталось чувств и образов… — Ну и заебись? — лейтенант не мог назвать этот отрезок времени особо приятным, и если бы он забыл его, то только обрадовался бы. — Хэнк! — Коннор вскрикнул, не зная как передать, насколько серьезно произошедшее, — я чувствую, словно без них я — это меньше я, чем с ними. — Почему? — Хэнк не мог отделаться от ощущения, что проводит какой-то странный допрос. — Я делал ужасные вещи, Хэнк. — Ага, я помню. — И они повлияли на меня. — Я заметил. — Так как без памяти о них я могу оставаться собой? — Ну, ты их пережил. Коннор встрепенулся и нахмурился. Он не понял, что это значит, а не понимать, особенно в такие моменты, он ненавидел еще больше. — Знаешь, — Хэнк почесал свою бороду, — я три года оплакивал смерть Коула. А теперь я произношу его имя и не чувствую вины, знаешь, почему? Потому что я это пережил. Прошел эту стадию. Теперь, говоря о нем, я вспоминаю только то хорошее, что было в эти годы. И ты свои страдания тоже пережил. Коннор задумался. Теория, дополненная личным примером, звучала куда более внятно. — И что мне с этим делать? — все еще не понимал парень. — Жить дальше. Хэнк мысленно умолял, чтобы Коннор не задал дополнительный вопрос, потому что «как» жить дальше он в душе не ебал — просто одна пластиковая задница однажды притулилась на его стол с просьбой помочь ему выжить, и с тех пор все потихоньку пошло по-другому. Поэтому как жить дальше Хэнк не объяснил бы, даже если бы хотел, и лучшее, что он мог предложить — быть рядом. Коннор шел своей логической цепочкой, но пришел к сходному выводу, что быть рядом с Хэнком — лучшее, что мог предложить ему этот мир. Выползший из дома проведать своих Сумо ткнулся мокрым носом в лопатку андроида, и тот неосознанно откинул руку назад, чтобы подтянуть пса к себе и потрепать по бокам. А Хэнк не мог сдержать улыбки от осознания, что сердце Коннора наконец-то начало оттаивать, и даже старик-сенбернар, давно уже не видавший ласки от пластиковых рук, наконец-то почувствовал, что о нем вспомнили. И когда в семье все спокойны и счастливы, спокоен и счастлив сам Хэнк.

***

Добраться до точки, указанной Ричардом, оказалось проблемой как минимум потому, что такси туда не ходили, и нужно было подыскать другой вариант. Маркусу нужна была помощь, и скажи он об этом вслух, сотни девиантов бы сочли за честь нести его на руках куда угодно. Но он попросил о помощи именно его. Саймону все это не нравилось, поэтому он скромно стоял в стороне, держа в руках бумажный пакет с заново собранным набором приличного гостя — к тортику теперь прилагался виски. — Спасибо, — Маркус улыбнулся и положил руку на плечо парню, не давая тому уклониться от светской беседы. — Да пустяки, — сжался под ласковым взглядом девианта Лео. Лео и Маркус не были друзьями, человек не вписывался в семью Иерихона, но было кое-что, чего отрицать нельзя — по отцу они братья. Много всего произошло, прежде чем Лео принял эту позицию Маркуса. Вскоре после революции сын художника продал творения своего отца и на полученные деньги купил неплохое жилье в центре Детройта, освободив омерзевший ему дом новому Иерихону. Все, кого парень хоть условно мог называть друзьями, смотались из города так быстро, как только возможно, и в новом мире Лео остался совсем один. Нельзя сказать, что он впал в депрессию из-за этого — он впал в нее гораздо раньше. Наркотики, алкоголь, буйство в пустом городе. Маркус был отцом целого народа — он же стал играть отца Лео, раз за разом вытаскивая того из полиции. Сначала на это его толкал собственный моральный стержень — так поступать было хорошо и правильно, такой поступок одобрил бы Карл. Но однажды не протрезвевший парень растрепался по душам с железякой, которую презирал, и Маркус стал смотреть на ситуацию немного иначе. Маркус ведь не знал, что было с Карлом до него. Он был просто вручен депрессивному инвалиду, который увлекся воспитанием машины и потихоньку вернулся к искусству и праздному образу жизни. Маркус ведь не знал, каково было маленькому Лео, когда Карл не видел ничего, кроме своих картин, был ослеплен признанием собственной гениальности, и среди всего того потрясающего, сотворенного Манфредом, Лео был лишь неудавшимся черновиком, случайной почеркушкой, недостойной его таланта. Маркус не знал, каково было подростку Лео, когда отец потерял ноги, а вместе с ними волю к жизни и свое вдохновение. Каково смотреть, как нелюбящий отец, который все еще для Лео много значил, но для которого сын не значил ничего, сквозь боль опускается до его же уровня и начинает ненавидеть. Когда все картины были проданы, Карл остался один на один с депрессией, наркотиками и самым неудачным своим произведением. Маркус не знал, каково взрослому, но уже сломанному Лео было видеть, как отец возвращается к жизни благодаря сраной железяке, подаренной мажорным дружком со специфическими вкусами в искусстве. Каково видеть, как бесчувственному железу достается внимание, любовь и отцовская забота, которые по праву полагались Лео. Были ли у Лео причины ревновать Карла к Маркусу? Определенно. Но когда Маркус узнал о них, он взглянул на подопечного совершенно другими глазами. Никогда не любимый ребенок в тени гениального отца. Он не мог быть ни в чем виноват — он попал в это дерьмо по праву рождения и никак не мог из него выбраться. Возможно, только регулярное забивание головы психоделиками и разбрасывание деньгами, ему не принадлежавшими, помогало Лео не думать о своем положении в этой жизни. Помогало ему не сдохнуть. Всего лишь ребенок, который хотел немного внимания и любви. Чем больше Маркус думал об этом, тем теплее относился к сводному брату, несмотря на его колючий характер, оскорбления и замкнутость. Ему не удастся исправить прошлое Лео, но если немного внимания и любви помогут брату, он подарит их. Еще и еще, не ожидая ничего взамен, пытаясь сделать одного маленького человека в своем новом мире немного счастливее. Со временем, теплота Маркуса пробилась к Лео, и он стал относиться доверительнее в ответ. Возможно, ему бы хотелось проводить время с братом почаще, но это было невозможно, они были слишком разными, они были из разных миров. Поэтому, даже утопая в одиночестве или не зная, что делать с уже просранной жизнью, Лео молчал в тряпочку и не смел просить о большем внимании, чем ему уже было подарено. Маркус же звонить не стеснялся, но звонки без темы и цели ставили их обоих в неловкое молчание, поэтому девиант иногда просил о помощи. Лео нравилось быть полезным тому, кто разглядел в нем человека, ведь, кажется, даже друзья видели в нем лишь деньги и способ обдолбаться нахаляву. Лео чувствовал себя важным, когда узнавал, что Маркус звонил ему с некоторыми вопросами в первую очередь. Такими, как достать машину для небольшой поездки. — Как ты? — спросил Маркус, понимая, что сам Лео рассказывать не начнет. — Нормально… Сижу сутками дома с книгами, — Маркус чуть сжал плечо — одобрял. — Я же просрал высшее, теперь готовлюсь к поступлению. Может, хоть это жизнь мою из пизды вытащит. — Я горжусь тобой, — тихо сказал девиант. — У тебя все получится. Лео и не подозревал, что когда-нибудь самые желанные слова услышит от того, кого ненавидел больше всех. — Да херня все. Будет еще что-то нужно — обращайся. — Спасибо. — Уже благодарил. Маркус наконец убрал руку с плеча человека, и тот, засунув руки в карманы, поспешил по своим делам. Саймон наблюдал всю сцену издалека, никак не мог понять откуда в Маркусе столько силы прощать тех, кто причинял лишь боль, но также был бесконечно восхищен этой его способностью. — Едем? — спросил подошедший Саймон, и голос его выдавал легкое нетерпение. — Едем.