Как будто не настанет завтра

Весь мир, а вместе с ним и жизнь Куроо полетели к чертям несколько месяцев назад — на ту пору Куроо служил с Бокуто в восточном регионе сухопутных сил самообороны Японии, и апокалипсис застал их на одной из военных баз за пределами Токио. Выбрались они тогда чудом, и то лишь потому, что Бокуто всегда обожал гранаты, а Куроо… Куроо просто быстро понял, что происходит, и первый сообразил стрелять по своим же. «Свои» к тому моменту кидались на них из-за углов: их вирус почему-то затронул. Куроо и Бокуто — нет. Как оказалось впоследствии, они попросту не пили воду из близлежащих родников, где запасался остальной отряд. Затем они убрались из Токио и в южных лесах столкнулись с Фукуродани из-за конфликта за один военный склад — Акааши, их тогдашний лидер, помнится, очень хотел прострелить Куроо что-нибудь стратегически важное, и пыточник из него, как успел выяснить Куроо за пару дней с ним наедине, был виртуозный. Потом, после того как дипломатические таланты Куроо хоть каплю оправдали себя и их решили не стрелять, Бокуто ушёл с ними — видимо, запал, потому что те пару недель, что они провели вместе с Фукуродани, у Бокуто на шее красовалось явно больше засосов, чем ему могли оставить ночные комары. В общем, он остался с Акааши. Они ушли в леса куда-то на запад зачищать территорию, Бокуто напоследок дал ему рацию и пообещал, что будет оставлять хлебные крошки: «Бро, не волнуйся, что я, тебя не знаю? Ты всё заметишь, если захочешь, у тебя дар…» А Куроо остался один. Его такое положение дел устраивало и устраивает до сих пор: ему лучше работается в одиночку. Одному легче. Никто не прикрывает спину, но Куроо на этот счёт не сильно переживает — некого и некому предавать. И мучиться только по поводу своей смерти легче, чем по поводу смертей десятков других людей. За те пару месяцев, что он провёл на пустынных автострадах где-то к югу от Токийского залива, он успел выяснить многое — что вирус, «по ошибке» попавший из столичной лаборатории ЦКЗ в городскую канализацию, атрофирует мозг и превращает людей в ходячие трупы, а ещё вызывает некроз тканей и неутолимый голод и пробуждает природные инстинкты, так что человек в качестве пищи тоже сойдёт. Что инфицированные вполне себе заражают других людей, что вирус проявляется в разных степенях — у кого-то мгновенно, у кого-то медленнее, видимо, в зависимости от иммунитета. Что заражённые не чувствуют боли, но умирают так же, как и нормальные. Что чёртов вирус живуч и слишком быстро распространяется. В том числе и по океанам. Наверняка когда поняли и спохватились — стало уже поздно. Апокалипсис по ошибке, зомби, выживание — стандартный сценарий, настолько заезженный и банальный, что Куроо от него уже тошнит. Он посмотрел достаточно фильмов и прочитал достаточно книг, чтобы знать, чем это дерьмо заканчивается, и только непонятная надежда на это зыбкое «заканчивается» до сих пор заставляет его тратить пули не на себя, а на других. Сначала они с Бокуто действительно пытались — зачищали территории, как и прочие военные, но Куроо быстро понял, что с учётом масштабов катастрофы это бесполезно. Потом появилась Некома — Яку, Лев со своей сестрой, Кенма и прочие, и у них Куроо провёл замечательных три недели. За это время он успел отвоевать себе право быть лидером… а потом совершил непростительную ошибку. По его вине за одну вылазку они потеряли полкоманды, и Куроо попросту сбежал на следующую ночь. Это было две с половиной недели назад. Всё это Куроо обрывочно рассказывает Кею в течение следующих двух вечеров: когда они останавливаются в лесу и в центре большой поляны разводят костёр, а Куроо учит Кея, что «огонь на открытой местности даёт больше шансов, что тебя увидят, но если тебе нужен костёр, то лучше знать, кто и откуда к тебе может подойти»; и когда Куроо вскрывает замок в каком-то одиноком доме на опушке, а Кей весь вечер ворочается на скрипучем диване, пока Куроо приканчивает обнаруженного в сарае бывшего хозяина, вознамерившегося его сожрать во время обхода. Кей оказывается дико раздражительным. Он идёт, останавливается, затихает и помогает, когда того требует Куроо, но в остальное время он невыносим — язвит, острит, по-особому бесяще ухмыляется (и Куроо, вспоминая собственные ухмылки, думает, что это карма) и мало рассказывает, зато много спрашивает. По делу или нет — неважно, иногда Куроо просто кажется, что неделя в продовольственном магазине сделала из него параноика, и теперь ему нужен сам факт того, что рядом кто-то есть. А Куроо, видимо, просто не хочется, чтобы его убили. С одной стороны, это хорошо — значит, армия и апокалипсис не сделали из него конченного ублюдка, с другой стороны, плохо — сострадание в куче фильмов и книг (а Куроо ведь смотрел и читал) почти всегда оборачивается ножом в спину. Но Кей, устало плетясь за Куроо по пустой железнодорожной колее, лишь молча тащит рюкзак, грызёт сворованный оттуда батончик и вертит в пальцах перочинный нож, который прошлой ночью «незаметно» стащил у Куроо из ботинка. Куроо видел, но забирать не стал: учитывая, что грабли остались в магазине, пусть Кей хотя бы так чувствует себя в безопасности. И, кажется, он абсолютно не понимает, что за Куроо и без того как за каменной стеной — так он себе говорит, старательно игнорируя угрызения совести из-за Некомы. — Когда ты научишь меня драться? — наконец спрашивает Кей — на четвёртые сутки их знакомства. Середина дня, они плетутся по железной дороге, и Куроо, по спине которого под чёрной футболкой стекает пот, честно не знает, куда они вообще идут, просто идёт. Безопасного места на всей планете не осталось. Но, видимо, Куроо нужно для начала хотя бы задаться целью его найти. — Когда ты расскажешь мне, откуда ты вообще, — хмыкает Куроо в ответ и почти видит, как Кей закатывает глаза. Наравне с цоканьем языком, как удаётся проследить, это его любимый жест в ответ на хрень, которую несёт Куроо, а Куроо в его понимании несёт хрень гарантированно в любое время и в любом настроении. И здесь Куроо, вообще-то, прав — кроме имени и возраста, о Кее он не знает ровным счётом ничего, хотя сам Кей по биографии Куроо уже может писать мемуары. — Ты обещал меня научить, — гнёт своё тот, нагоняя Куроо и равняя с ним шаг. — Ты не даёшь мне никого убивать. — А ты убивал? — скучающе уточняет Куроо. — Раньше? Кей запинается о свою ногу. — Нет. Но видел, как умирают. И, судя по его болезненно прожёгшему рельсы взгляду, это уже личное. — Это не одно и то же, — констатирует Куроо. — Дай-ка батончик, я есть хочу. Так вот, Тсукки… Ты не узнаешь, что такое смерть, пока не убьёшь кого-нибудь сам. Уверен, что хватит смелости? — Ну, я же как-то выжил до этого. — Судя по тому инциденту с граблями, — Куроо машинально чешет макушку, потому что шишка от удара вскочила именно там, — это явно не твоя заслуга. Как только созреешь для того, чтобы рассказать мне о своей нелёгкой жизни, и перестанешь отгораживаться — тогда и я доверюсь тебе настолько, чтобы дать в руки пистолет. А теперь батончик, я хочу есть. — Мне уже четырнадцать, — пфыкает Кей, но в рюкзак послушно лезет. А Куроо, разрывая упаковку, хмыкает: — Возраст, когда ты думаешь, что уже можно творить взрослые вещи, но не переживать апокалипсис, поверь. Мне ведь тоже было четырнадцать. — И сколько тебе сейчас? Куроо поднимает бровь: за пару дней знакомства (вероятно, это случилось где-то после того, как Кей увидел первое убийство руками Куроо) Кей успевает привыкнуть к свободному «ты» между ними. Во время апокалипсиса вроде некогда церемониться. А ещё Кей действительно не знает, сколько ему лет. — В ноябре будет тридцать один. Сухопутные силы самообороны Японии, больше десяти лет службы. Опыт выживания в апокалипсисе — восемнадцать шрамов, и шестнадцать из них я получил даже не в боевой схватке. За это обидно. Это был Акааши Кейджи, и Куроо не просто обидно, Куроо охренеть как обидно — потому что именно этого парня (не, блин, кого-то другого, шестнадцать шрамов) умудрился очаровать Бокуто. — И когда ты впервые убил человека? — продолжает допытываться Кей. Куроо одаряет его долгим задумчивым взглядом из-под ресниц и откусывает батончик. — В двадцать два, — он делает могучее глотательное движение. — Мне не понравилось, не рекомендую. Стрелять научу, но ты помнишь мои условия. Кей отточенным движением поднимает бровь: — Когда ты заставил меня пойти с тобой… — Посмотрите-ка, я его ещё и заставил! — Куроо картинно хватается за сердце. — Может, посадил в мешок и уволок силком? — …не было никаких условий, — упрямо заканчивает Кей. Куроо мрачно усмехается: — Хочешь жить — умей вертеться. Теперь условия есть. — Почему? — Потому что я так сказал, — Куроо едва не рявкает, но сдерживается. За злостью стоит обычное любопытство: должен же был Кей как-то жить до того, как начал нападать на людей с граблями наперевес. — Если тебе не нравится, отдавай рюкзак, вон дорога. Кей молчит. И только крепче цепляется за лямки. Он не подаёт голос (кивки и не особо информативные «гм-м», которыми он обозначает согласие на поиск ночлега, не считаются) до самого вечера. Куроо снова взламывает замок на каком-то деревенском амбаре и организует им ночлежку из сухого сена, поверх которого стелет найденные в углу тряпки. Кей находит припрятанные консервы и подъеденный крысами мешок зерна, а Куроо — соседствующего на потолке паука. Именно на него он смотрит, когда растягивается на своей импровизированной кровати, а Кей вдруг в полнейшей темноте спрашивает: — Ну и почему ты забрал меня, если готов вышвырнуть в любой удобный момент? — Потому что я всегда был добрейшей души человеком, — фыркает Куроо в ответ. Но Кея такой ответ явно не устраивает: Куроо кожей чувствует его пристальный взгляд из-под грязных стёкол очков, и его так и подмывает спросить, сколько пальцев Кей увидит, если их снять. — У тебя ведь была Некома. И этот Бокуто. А тебе непохоже, что вообще нужна какая-то компания. — В последний раз, когда я кому-то доверился, — вдруг шипит Куроо, разворачиваясь к белеющему в темноте лицу Кея, — пострадали люди. А мой друг кинул меня ради человека, который оставил мне шестнадцать симпатичных шрамов. А ещё на дворе хренов зомби-апокалипсис, и, Тсукки, тебе правда нужна причина, по которой я не хочу компании? Кей устало откладывает очки куда-то на грязный пол. Куроо почти видит, как он подслеповато щурится (такие вещи он уже угадывает интуитивно), а затем тихо говорит: — Я же до сих пор здесь. — Потому что без меня ты бы сдох, — беззлобно бормочет Куроо. Он подкладывает руки под голову и снова поворачивается на спину, принимаясь выискивать на потолке паука. А Кей, с каждым днём продолжая удивлять его всё больше и больше, вдруг говорит: — Я мог умереть ещё раньше, если бы не мой брат, — и, переведя дух, монотонно — наверное, так ему проще абстрагироваться — продолжает: — Акитеру смотрел со мной телевизор на кухне, когда это случилось. В тот вечер наши родители так и не вернулись домой, и я больше никогда их не видел — скорее всего, они мертвы, — и если в его голосе когда-то раньше, может, и звучало сожаление или плач, то теперь там только надломленная болезненность и тоска, не больше. — Акитеру отслужил в армии, а отец был охотником, так что дома хранился арбалет. Первое время Акитеру защищал меня, мы шли из Сендая, где я родился и жил, куда-то в южную часть Мияги: Акитеру ловил радиочастоты, передавали, что там есть лагеря выживших, туда эвакуируют людей. Мы добрались. Там я встретился с Ямагучи — он был моим одногодкой, оказывается, мы даже учились в одной младшей школе. Он был неплохим другом. «Был». — Ты не остался там, — с обманчивой мягкостью протягивает Куроо в темноту. — Почему? Кей неуютно ворочается на сене. По нему чувствуется: он ни разу об этом не рассказывал, но привыкнуть успел. Утопическая картина за окном навевает мысли далеко не о том, как ты несчастен, а о том, каким медным тазом накрылась планета, тут вообще некогда себя жалеть. — Тот лагерь атаковала целая толпа тех… нелюдей, — наконец тихо говорит Кей. — Выбраться удалось единицам, мне с Ямагучи в том числе. Акитеру погиб, пока пытался вывести нас. Мы с Ямагучи добрались до границы Токио, собирались обойти его по лесам, но наткнулись на какую-то промышленную свалку. А по ней шлялись сотни заражённых. — Зомби, — с усталым смешком подсказывает Куроо, и Кей в ответ огрызается: — Ненавижу слово «зомби». В любом случае, кто бы они ни были, мы пытались от них сбежать. А Ямагучи… в школе у него были не лучшие оценки по физкультуре. Можешь догадаться, что случилось потом. Куроо может. Что ж, Кею в какой-то степени пришлось даже хуже. — Сочувствую, — наконец тянет он, не совсем уверенный, что должен сказать именно это. Кей в ответ только сухо кивает: — Спасибо. От осознания того, что это говорит четырнадцатилетний подросток, Куроо протяжно вздыхает и закрывает глаза. Армия не сделала его чересчур толстокожим, а вот апокалипсис — вполне себе. И тот факт, что Тсукишима Кей без эмоций в голосе пересказывает гибель брата и друга, без слёз, без срывающегося голоса, какой просто должен быть у любого пережившего подобное подростка, заставляет Куроо только сильнее ненавидеть эту отравившую планету желчь. — Ума не приложу, как ты до сих пор не свихнулся, Тсукки, — невесело усмехается он. — Характер у тебя, должно быть, тот ещё. — Я до сих пор жив только потому, что кто-то другой умирал за меня, — вдруг говорит Кей таким тоном, будто откровеннее тайны Куроо от него в жизни не дождаться. Затем молчит и спокойно, без намёка на грусть, просит: — А теперь научи меня стрелять. — Так ты рассказал мне всё это только потому, что я обещал тебя научить? — Если ты выдумаешь ещё какие-то условия, — голос Кея становится привычно раздражённым, — на своём ночном дежурстве я обокраду тебя и сбегу. Куроо поворачивается к нему, поблёскивая кошачьим взглядом в темноте: — А у меня очень чуткий сон. — Тогда огрею по голове чем-нибудь тяжёлым напоследок. — И всё равно умрёшь, стрелять-то ты не умеешь, — развеселившись, Куроо фыркает в темноту. — Ладно. Утром я найду тебе мишени. Упустишь хоть одну пулю — и проведёшь вечер без еды, понял? Кей устало и сонно бормочет в сторону что-то вроде «Долбанные армейские замашки» и замолкает. И только потом, когда Куроо уже готов подниматься на свою часть караула, бросает: — Да, я рассказал это только потому, что хочу научиться стрелять. — Я знаю, — хмыкает Куроо, садясь на своей горе сена. — Ты вообще не лучишься дружелюбием. И точно не стал бы ничего говорить, если бы не заимел с этого какую-то выгоду. — Выходит, ты меня шантажировал? — Нет, я просто любопытный. А ты заноза. И если ты сейчас же не заснёшь, я передумаю и утром вместо пистолета дам тебе бейсбольную биту. Кей хмыкает в рукав своей толстовки: — У тебя нет биты. — Тогда ты не получишь ничего, — и Куроо, ставя точку на их дискуссии, извлекает из рюкзака пистолет, после чего отрывисто приказывает: — Спать. У тебя есть ровно шесть часов, а потом я подниму тебя на дежурство. Кей снова хмыкает и не отвечает. А Куроо выходит из амбара на свежий ночной воздух, прислоняется спиной к стене у открытой двери и, доставая пачку сигарет, закуривает. Армейские замашки. Да уж. Он своё обещание выполняет и на следующее же утро, снарядив свой запасной пистолет глушителем и полным магазином с днища рюкзака, торжественно вручает его Кею. На задней стене амбара, который они всё равно скоро покинут, Куроо ножом выскабливает пару неровных кругов с точкой в центре, на земле проводит носком ботинка линию и говорит: — Попадёшь внутрь — получишь завтрак. Кей вертит в руке старый и потёртый армейский зиг зауэр. Фыркает: — И сколько у меня попыток? — Чтобы заслужить еду? Одна. Кей смотрит на Куроо убийственным взглядом, но лишь серьёзно кивает. Он закатывает рукава своей грязной толстовки, помедлив, берёт пистолет в обе руки и крепко обхватывает рукоять. Куроо занимает позицию рядом, оценивающе глядя на его стойку и положение пальцев. Кею не нравится; пробуя целиться, он лишь нетерпеливо цокает языком и отпускает одну руку. И уже так, удерживая пистолет на весу, направляет на мишень. — Держи увереннее, — тихо командует Куроо, успевая достать из кармана сигарету. — Раз уж надумал стрелять одной рукой, становись боком. Так попасть в тебя будет сложнее: площадь поражения меньше. — Кому понадобится в меня стрелять? — фыркает Кей. — Заражённым? — Уж найдётся кому, — мрачно отрезает Куроо. Кей мнётся, и он, зажав зубами фильтр, подходит ближе. Носком ботинка раздвигает ему ноги на ширину плеч, затем давит, поворачивая к мишени боком, и выравнивает выпрямленную для выстрела руку. — Когда говорят, что оружие должно стать продолжением твоей руки, не шутят, вообще-то, — хмыкает Куроо. Он накрывает ладонь Кея своей, выпрямляет пальцы, заводя указательный за спусковую скобу, а большим заставляет щёлкнуть по курку. — Рука должна быть прямой. Запястье — тем более, — он слегка поправляет пистолет и оценивающе щурится, выпуская в воздух дым. Кей морщится, но не двигается. — Чуть скосит — и пуля полетит неровно. Стрелять проще со взведённым курком, но если боишься сбить прицел, то можешь не делать этого каждый раз. Тогда будет сложнее нажимать. Пока главное — не делать это быстро. Одним плавным движением. Целишься так, чтобы мушка… Куроо не успевает договорить: Кей стреляет. С глушителем по ушам не режет, однако внезапность делает своё, и Куроо давится собственной сигаретой. Пуля пробивает дыру в стене амбара в паре сантиметров от центра импровизированной мишени, а Кей медленно опускает пистолет. Видно, он ждёт похвалы — Куроо и правда оценивающе хмыкает, глянув на след от попадания, но говорит только суровое: — В следующий раз без моей команды не смей. — Я попал, так какая разница? — с вызовом бросает Кей. — Такая, что пока ты не сделаешь пару тысяч выстрелов, ты не можешь быть уверен, куда попадёт твоя следующая пуля. Может случиться так, что тебе же в глаз. — Ты сейчас смеёшься? — А похоже? — Куроо лениво хмыкает сквозь дымные клубы. Кей дёргается всем телом, когда он зарывается пальцами ему в волосы, поднимает руку с пистолетом и приказывает: — Давай ещё раз. Спустя нервных десять минут Куроо приходится признать: Кей до невыносимого хорош. Первую мишень он после одного магазина разносит вдребезги и, пока Куроо выскабливает вторую, сам меняет патроны на найденные в рюкзаке. А когда Куроо разворачивается, изучающе вертит в руках пачку сигарет и спрашивает: — Почему ты куришь? У них отвратительный запах. — Привычка, — Куроо отбирает у него сигареты, достаёт новую и щёлкает зажигалкой. — В нашем батальоне их курил один парень, Сугуру Дайшо. Он был занозой, но сигареты выбирал неплохие, пока я не прострелил ему голову из этого самого пистолета. Кей, всё ещё держащий в руках зиг зауэр, вздрагивает и поспешно поднимается на ноги. Куроо наблюдает за ним со скептической усмешкой. — Мир и так катится в зад, — цедит Кей, уже привычным жестом взводя курок, — а ты гробишь себя ещё больше. — А что мне терять? — ухмыляется Куроо. — Тсукки, мы тут все потенциальные трупы. Пара сигарет ничего не сделает, к тому же они чертовски хороши. А теперь бери и стреляй, потом мы уходим. Кей быстро учится: это Куроо видит уже через пару минут по количеству попаданий и по выражению лица, с которым он сжимает пистолет. Есть что-то особенное во взглядах людей, которым в руки попадает настоящее оружие, и у Кея взгляд — Куроо готов поклясться — такой же, какой был у него самого на первых полевых учениях. Опасаясь, что выстрелы, пусть и с глушителем, привлекут ненужное внимание, Куроо забирает пистолет и уводит Кея подальше от амбара, в котором светится уже с тридцать ровных дыр. За пределы очерченных кругов из них выходит всего четыре. Завтраком Куроо честно делится — сетуя на то, что у них заканчиваются батончики, но делится. И они идут дальше.

***

К концу второй недели, когда Кей держит в руках пистолет не хуже самого Куроо, они находят небольшой посёлок, по улицам которого эстетически разбросан мусор, заглохшие авто и трупы. Разглядывая пыльные седаны и джипы, Кей вяло интересуется: — Ты умеешь угонять машины? — Умею, — Куроо чешет ладонью в затылке. — Но толку с них? Заправки не работают, а машины с полным баком попадаются так же редко, как и хорошие сигареты. Даже если заливать бензин самим — толкать эту махину до ближайшей колонки слишком долго. Обычно их хватает всего на десяток-другой километров. А угон — ещё и крайне шумное дело. Непрактично и небезопасно. — Но если возить канистры с собой… — …то оставшиеся в живых люди заинтересуются, откуда у тебя хорошая тачка, и однажды утром ты проснёшься без неё — и без головы, если не повезёт. Поэтому, Тсукки, на своих двоих. Куроо вздыхает и дёргает себя за прилипшую к груди футболку. Пропитанная потом и грязью, она давно просится в мусор, но Куроо её откровенно жаль, потому что раньше она была его любимой — подарком Бокуто на один из встреченных в части дней рождения. Нет ничего удивительного, что на ней завуалированный посыл в пешее эротическое. — Пусто, — Кей вдруг неуютно ёжится, — и тихо. И так уже давно. — Наверное, мы идём по уже зачищенным территориям, — Куроо оценивающе щурится, приглядываясь к лежащему на обочине трупу с раскинутыми в стороны руками. — Смотри, вон в том явно дыра от пистолета. Значит, нам повезёт, если мы найдём здесь хоть что-нибудь полезное — раз уж военные здесь побывали. В его сердце вдруг вспыхивает, теплясь, крохотная надежда на то, что они найдут Бокуто: с их расставания Куроо так и не находит ни единой «хлебной крошки», а зная придурковатый характер Бокуто, ещё и опасается, что вообще не сумеет их различить. А по Бокуто он, даже с учётом собственного характера волка-одиночки (и бойфренда-садиста), всё-таки скучает. — Вон милый домик в конце улицы, — указывает Куроо. — Выглядит неплохо, готов спорить, он почти не разграблен. Как насчёт занять его? Пожимая плечами, Кей первым поднимается по ступеням — дом двухэтажный, в американском стиле, с крыльцом и поскрипывающими на нём качелями-скамейкой. Уже отточенным жестом извлекая из кобуры на поясе полюбившийся зиг зауэр, Кей дёргает за ручку двери. — Заперто, — констатирует он, усаживаясь на колени. — Хорошо, — одобряет Куроо. — Значит, внутри никто ничего не трогал. — Либо там забаррикадировались, — бормочет Кей себе под нос. С поощрительным хмыканьем Куроо следит за тем, как он извлекает из недр рюкзака набор отмычек и тянется к двери. Вскрывать замки Куроо его учит уже четвёртый день, равно как и накладывать шины, разводить и тушить костры, готовить сильно разбавленную водку с помощью медицинского спирта, который они выгребают из придорожных аптек, и драться. Врукопашную Кей дерётся неплохо, немного хуже, чем стреляет, но Куроо всё равно почему-то начинает сомневаться, что точно подобрал из продуктового магазина среднестатистического школьника. Хотя умом понимает, что у Кея в жизни бы не проснулись подобные навыки, не пытайся они выжить на чёртовой накрывшейся планете. Не считая того разговора в одну из первых ночей, больше информации о прошлом Куроо от него не получает — и его это в целом устраивает. Кей не пытается пришить его во сне, указаний слушается (под настроение, конечно, но приказы от пожеланий отличает), не задаёт совсем уж лишних вопросов и, наконец, просто способный. Куроо даже не может разобрать, рад он такой компании или думает, что однажды Кей станет виновником его смерти. Наверное, и то и другое сразу. Кей заканчивает с дверью через долгих пять минут, и замок, тихо щёлкая, поддаётся. Куроо первым проскальзывает внутрь с фонариком и пистолетом в руках. Освещённая мерцающим вечерним светом гостиная выглядит опрятно и ухоженно, если бы не разбившаяся фоторамка с какой-то счастливой семьёй из матери и двух детей. На сколе стекла — чья-то кровь, и Куроо хмыкает, проходя мимо. Они обыскивают каждую комнату поочерёдно: дом пуст, только на втором этаже в закрытой спальне, привалившись к стене, сидит женщина с размозжённым черепом. Куроо долю секунды смотрит на её труп: запах стоит отвратительный, цветочное платье на иссохшей серой коже смотрится нелепо, лица за месивом из крови и содержимого не разобрать. А на стене вверху чем-то красным — и явно не кетчупом — неровно, двумя пальцами выведено: — «Простите», — негромко читает Кей за спиной у Куроо. Бросает взгляд на труп женщины и морщится: — Это, видимо, мать. Куроо кивает: — Судя по степени разложения, она здесь уже давно. Классическое самоубийство перед лицом неизбежного, элементарно, Ватсон, — и, наклоняясь, подбирает из иссушённой руки пистолет. — Идём, в этой спальне я ночь провести не хочу. Дверь за собой они захлопывают. А на нижнем этаже, в подвале с законсервированной говядиной («Аллилуйя», — поёт Куроо через пару минут, сгребая банки в рюкзак) их встречают ещё двое. Вот только эти живые. Куроо отбрасывает тяжёлый люк в подвал и светит фонариком вниз, туда, где слышится копошение. Кей свешивается вниз и тихо спрашивает: — Там кто-то есть? И словно в ответ на его вопрос, из дыры показывается лицо. Серая, исхудавшая кожа, от которой отваливаются целые куски, почти натянута на череп, глаза впали и отсюда при свете фонаря кажутся мёртвыми. Кей слегка отшатывается назад, и Куроо видит, как он крепче сжимает пистолет. — По лестнице оно не поднимется, — спокойно говорит он. Хотя, судя по извалянной в грязи розовой футболке и длинным остаткам волос, раньше это была девчонка. Возможно, ровесница Кея. На свет и голоса выходит ещё одна — помладше, но с совершенно таким же голодным и измученным выражением лица. На шее у младшей Куроо вдруг с поразительной чёткостью различает серо-синие отпечатки и тускло усмехается: — Видимо, одна из них попыталась удавить другую, но смысл: обе уже были заражены. В подвале их спрятала мать, а сама застрелилась. Прикончить их духу не хватило, оставила медленно гнить. Как думаешь, сколько по всему миру таких благородных родителей?.. Кей удивлённо смотрит на него: — Благородных? — Это был сарказм, — Куроо, бросая на девчонок последний взгляд, кривится и отворачивается. А затем с ненавистью произносит в пустоту: — Она даже не попыталась. Таких самоубийц я не люблю больше всего. Кей качает головой, но никак это не комментирует — только спрашивает: — Оставим их? — Нет. Нет уж. Убей обеих, осмотримся внизу. Каменея, Кей сжимает в руке пистолет: — Я? — По мишеням ведь стрелял, — Кей смотрит на него как-то ненормально, и Куроо едко ухмыляется: — Значит, как научиться просто палить, ты первый на очереди, а как действительно пристрелить заражённого — Куроо, давай ты? Ещё долю секунды Кей прожигает его взглядом, в котором мешаются нерешительность и какая-то наивная детская злоба. А затем он поднимает свой зиг зауэр и делает два выстрела. Куроо не нужно смотреть в ту сторону, чтобы знать: попал. С тех пор как Куроо дал ему пистолет, Кей не промахнулся ни разу. А чья-то голова — лёгкая мишень, если тебя не мучают угрызения совести. Для Кея это, кажется, было первое убийство. — Чудно, — констатирует Куроо со вздохом. — Пойдём, кажется, я вижу там говядину. Кей молчит всё то время, пока Куроо, подкручивая счётчики в ванной найденным тут же гаечным ключом, пытается отыскать горячую воду. Дом аккуратный, чистый, и ничего, кроме разбитого фото в гостиной и смрадного запаха с верхнего этажа, не напоминает о том, что за окном, вообще-то, конец света. Куроо возвращается в гостиную, где Кей бездумно пялится в вытащенную из шкафчика книгу, на обложке которой карикатурно изображён тираннозавр. Заслышав тихие шаги Куроо по ковру, он поднимает голову. Губы складываются в недовольную кривую. — Там есть горячая вода, — сообщает Куроо, делая неоднозначный мах рукой в сторону ванной. — Можешь помыться. Она не опасна, если не пить из-под крана, постоять под душем можно, но её мало. — Тебе останется? — спокойно интересуется Кей. — Только если ты собираешься ополоснуть лицо. — Тогда иди, — Кей тут же отворачивается, как будто теряет всякий интерес к разговору. — И побрейся, на тебя смотреть страшно. Качая головой, Куроо молча исчезает в ванной: спорить с Кеем он не собирается, но потакать ему тоже. Кое-какую одноразовую бритву с тошнотворным розовым полотенцем он находит в шкафчике и ещё долго мучается перед зеркалом, пытаясь побриться с помощью приклеившегося к мыльнице куска мыла, тупого одноразового станка и холодной воды. Ругаясь и сжимая зубы, Куроо лезет в душ — вода с него стекает даже не рыжая, а бурая, а розовое полотенце быстро превращается в коричневое. Под ледяным душем ему мыться не впервой, но от неприятных ощущений и желания сунуться в какую-нибудь духовку это не спасает. Тем не менее, относительно смыв грязь и пыль, он чувствует себя хоть немного легче. Кей идёт в душ следом за ним, пока Куроо листает брошенную им на диване книгу — без особого интереса, просто вырывая отдельные реплики из контекста. Что он вообще читал в последний раз? Куроо теперь хорошо если вспомнит свою жизнь до того, как всё случилось. А он помнит только Бокуто — и то потому, что такого не забудешь. За тупым втыканием в книгу он не сразу замечает, как возвращается Кей — его волосы влажные и липнут ко лбу (оказывается, они всё-таки светлые, а не цвета дорожной пыли), на лице блестят капли воды, а очки то и дело сползают с влажного носа. А ещё он завёрнут в какой-то цветастый халат на манер не то тоги, не то юкаты и отстранённо замечает: — У тебя весь подбородок в порезах. Куроо падает на диван, проводит рукой по лицу и горько хмыкает, глядя на светлые кровавые разводы на пальцах. — Руки из зада, что тут сделаешь. Никогда не умел бриться. — Борода тебе тоже не пойдёт, — Кей уже отворачивается к какому-то пыльному шкафчику и с таким видом, будто он уже здесь живёт, достаёт оттуда бутылку спирта. Куроо смеётся ему в спину: — Почему нет? Суровый постапокалиптический стиль. Все смертельно опасные парни за тридцать носят бороды. — Нет, просто нет. Кей поворачивается к нему, садится на корточки и, плеснув себе на руку спирт, хладнокровно впечатывает ладонь Куроо в лицо. Тот дёргается, булькает что-то нечленораздельное — скорее от удивления и того, как резким запахом и болью обжигает порезы, — а затем Кей хлопает его по щекам и криво ухмыляется: — Ну, что, я сдал экзамен по оказанию первой помощи? Куроо облизывает губы от едкого привкуса спирта и морщится: — На пять с плюсом. Дай сюда бутылку, оставим на чёрный день. Кей почти не меняется в лице. Только поднимает бровь и молча отдаёт ему спирт. — У нас каждый день чёрный, — не удерживается от язвительного замечания он, отворачиваясь. А затем холодно бросает за спину: — А ты колешься, — и, подумав, явно с большим трудом и неохотой: — Спасибо. За горячую воду. Куроо только индифферентно хмыкает в ответ. Спать они ложатся на этом самом диване. Подпирая дверь монтировкой и шкафом с посудой, Куроо впервые соглашается не дежурить — и всё равно полночи слушает, как Кей сопит где-то на своей половине дивана. Иногда он ворочается во сне, и Куроо по утрам так и подмывает спросить, что ему снится, но он знает, что ответа не услышит. Хотя ответ ему и не нужен: легко можно догадаться. Куроо вот с того момента, как всё это началось, не приснилось ни одного счастливого сна. И только под утро, когда за окном начинает заниматься рассвет, Куроо понимает, что Кей на него смотрит. Без очков он выглядит на все тринадцать, даже со скидкой на то, что повзрослеть пришлось слишком рано. А потом прямо спрашивает: — Куда мы вообще идём? Не ожидающий от него такого вопроса Куроо сонно моргает: — В смысле? — В смысле — куда мы вообще идём, — голос у Кея раздражённый, даром что в глазах ещё ранняя сонливость, но смотрит он всё равно испытующе. — Куда мы тащимся? Ты хотя бы знаешь, какие цели преследуешь и ради чего волочишь за собой и меня? — Чтобы ты не сдох, — отрезает Куроо. — Я помогаю тебе выжить. — Я поставлю вопрос по-другому, — Кей устало вздыхает. — Куда ты шёл до того, как получил от меня по голове в том магазине? Куроо буравит взглядом потолок. Интересно, на какой ответ Кей рассчитывает и что вообще хочет услышать. — Шлялся по стране и убивал заражённых, — наконец отделывается он. — Это чёртов апокалипсис, Тсукки, он сам по себе предполагает, что больше нет такого места, куда ты можешь пойти. Нет безопасных убежищ. Мир — огромная мышеловка, и если ты не хочешь, чтобы она захлопнулась, то тебе придётся выживать. Кей пару секунд молчит. А затем вздыхает: — Иными словами, ты сам не знаешь, куда мы идём. — Какой ты проницательный, — хмыкает Куроо. — Воспринимай это как вечный уикенд по горячим точкам матушки Японии. Бесплатный и окончится только с твоей смертью. — Не очень оптимистичный разговор для начала дня, — устало бормочет Кей в подушку. И Куроо ловит себя на том, что начинает улыбаться: — Поднять тебе настроение? У нас есть тушёнка! — и, хлопнув Кея по плечу, хрипло смеётся. Садится на кровати, потягивается и зовёт: — Проснись и пой, Тсукки, у нас будет королевский завтрак.