Как будто не настанет завтра

Куроо не врёт: цели у него нет. Вообще. Он хочет просто однажды к чёрту убраться отсюда. Может, осесть, основать семью и провести остаток жизни, возделывая картофельные и рисовые поля. Но он военный до мозга костей, ему положено умереть где-нибудь на боевом задании, а не среди апокалипсиса от голода или слабоумия. Они с Кеем, останавливаясь где придётся, бредут вдоль восточного побережья, огибают Токио по зачищенным территориям ещё с неделю, а затем как будто переступают границу: и Куроо, давно переставший считать дни, замечает сначала пожелтевшие листья на деревьях… — Смотри, Тсукки, осень, — тоскливо усмехается он, будто прозревая. …и только потом толпу чёртовых заражённых. Кей хватает его за рукав футболки, поспешно оттаскивает в сторону, за одно из тех самых жёлтых деревьев, и шипит: — Аккуратнее, чёрт возьми!.. Куроо уже и сам видит: дерево стоит на вершине холма, уходя корнями вниз, а там, у подножия, начинается промышленная свалка. Рядом, всего в десятке метров, высится недостроенный дом — монолитный бетонный блок со следами креплений, торчащими штырями, голыми стенами и зияющими провалами окон. Вырытый строительный котлован осыпается в неглубокую яму на высоте пятиэтажного дома… а внизу утрамбовывает землю сотня заражённых. — Проклятье, — вздыхает Куроо и в сердцах прибавляет ещё пару слов. Кей стоит рядом с ним, скептически поправляет грязные стёкла очков и знающим тоном говорит: — Там мы ни за что не пройдём. — А нам надо в ту сторону, — Куроо, прищурившись, указывает рукой за котлован. — Видишь? Там, сразу за бывшей стройкой, супермаркет. Если его ещё не успели разграбить, мы наведаемся туда. Кей знакомым жестом сдёргивает с носа очки и протирает их драной клетчатой рубашкой, а затем, водрузив на место, подслеповато щурится и прикидывает: — Вон то огромное здание? До него почти километр через полчища голодных… нелюдей, — он морщится. — Как мы вообще собираемся пройти? Куроо с любопытством оглядывается по сторонам. Справа от них — недостроенное здание, продуваемое всеми ветрами, которое обрывается где-то у противоположного конца котлована, слева — вырытые с пару месяцев назад траншеи и склоны, на которых гнездятся проросшие голые кустарники, сорняки и торчащие прямо из-под земли металлические штыри и оградки. Куроо даже с мачете под рукой туда в жизни бы не сунулся. До недостроенного дома около десяти метров. Куроо даже различает на внутренней стене какие-то надписи и особенно чёткое граффити угольком — силуэт чёрного кота с высоко поднятым хвостом. В их сторону тянутся длинные продольные балки, ржавые и не внушающие Куроо доверия, но… — Вот так собираемся, — говорит он, скользнув по скалистому холму к одной из них. Тот обрывается в семи метрах над землёй, и Куроо не улыбается падать на строительную щебёнку внизу. Он хватается за балку обеими руками и с преувеличенной аккуратностью подтягивает к себе, пыхтя в адрес Кея: — Помогай, чего встал? Кей качает головой. А затем слушается — вдвоём они затаскивают балку на холм и одним концом кладут на землю. Второй заканчивается в балконном провале заброшенного дома, и Куроо, осторожно пробуя балку на прочность, ослепительно улыбается: — Кто рискнёт первым? — У меня не очень хорошо с равновесием, — бормочет Кей в сторону. — Тогда заберу твой рюкзак, он тяжелее. И пойду первым. Если сорвусь и упаду, знай, что я любил тебя. У Кея поднимается бровь: — Да ты что. Хмыкая, Куроо без лишних слов забрасывает на плечи рюкзак, раскидывает руки в стороны для лучшего баланса и делает первый плавный шаг. Балка дрожит и предательски прогибается под его весом, внизу — каменистый склон, бетонные углы, металлические штыри, а если его убьёт не это, то пара сотен голодных заражённых. Куроо предстоит пройти десять метров по узкой, в длину его стопы, балке, и лучше бы у него, как у кота с граффити, было девять жизней, потому что в этом хреновом апокалипсисе понадобятся они все. — Куроо, — вдруг окликает его Кей. Тот не оборачивается: — Чего? Куроо почти слышит секундную паузу. А потом: — Будь осторожнее. Куроо заливается хриплым смехом: — Я всегда осторожен, Тсукки. Как-то ведь выжил до этого. Он невольно перестаёт дышать, когда переносит вес на другую ногу и делает второй шаг. Земля уходит из-под ног, балка протяжно скрипит, и Куроо почти чувствует, как она принимает форму параболы, впервые жалея о том, что напихал в рюкзак столько консервов. Половину из которых они всё равно выбрасывают, потому что Кей не любит рыбу. И Куроо теперь даже жутко интересно, почему. Он преодолевает первые пять метров, глядя только на свои ноги и опасно балансируя на краю. В уши дует ветер, сердце отбивает собственный бешеный ритм в груди — в последний раз Куроо проворачивал такое на полигонах военных баз, которые остались где-то в далёком, доапокалиптическом прошлом. На следующем метре он нервно размышляет о том, по какой площади разбросает его останки. Когда до дома остаётся расстояние прыжка, чувствует, как прыгает балка под малейшим перераспределением веса. А затем: — Куроо! Крик из горла Кея вырывается одновременно с тем, как балка скользит где-то позади Куроо и проседает, грохнувшись со склона на метр ниже. Куроо подбрасывает, и он, разумеется, падает. Он успевает схватиться за скользящую всё ниже балку, с каким-то шоком и недоверием смотрит на далёкую землю под ногами: там в его сторону хищно скалятся торчащие арматуры. Кей, кажется, что-то кричит ему со своего места, а Куроо может лишь цепляться за падающий вниз кусок металла и панически думать. Он висит в хреновых семи метрах над землёй и скоро упадёт ещё ниже, а до дома рукой подать — можно раскачаться и прыгнуть, если бы балка после такого уцелела и осталась на месте. Чёрт. — Всё в порядке, — сипит Куроо со своего положения, хотя всё ни хрена не в порядке. — Тсукки, сейчас я попытаюсь допрыгнуть, ладно? Он не видит лица Кея, слишком опасается поднять взгляд вверх, но его голос звучит нервно и беспокойно: — Хорошо, — и следом опять: — Только осторожнее. Куроо может лишь нервно хмыкнуть в ответ. Балка скользит под его руками, и он, решаясь, делает рывок — отталкивается, за мгновение чувствуя, как вся жизнь пролетает перед глазами, чудом цепляется за штырь в стене и кое-как подтягивается на руках. Когда он заползает на холодный бетон, колени у него дрожат, а взгляд мутнеет. — Это было близко, — хрипит он, сомневаясь, что Кей его слышит. А затем балка за его спиной с оглушительным скрежетом проваливается вниз. Куроо потерянно наблюдает за тем, как многократно отражённый строительной арматурой звук достигает котлована. Как один за другим оборачиваются заражённые. Он делает Кею знак рукой, чтобы тот прятался за дерево, а сам откатывается назад, в защитную темноту балконного провала. Под ободранными ладонями и локтями хрустит щебёнка, в рёбра больно впивается какой-то осколок камня, и Куроо отталкивает его ногой. А затем затихает. «У них плохое зрение, — твердит он себе, — но хороший слух и феноменальное обоняние. Если они не увидят нас…» Он аккуратно выглядывает из тени: с такой позиции заражённые не смогут их достать, но, если они привлекут внимание, преодолеть котлован будет сложнее. Переводя дыхание, Куроо смотрит на бесформенную серую толпу внизу, которая медленно двигается в сторону рухнувшей балки, переводит взгляд на чёрного кота прямо на стене напротив, а затем — на Кея, выглядывающего из-за дерева. — Придётся разделиться, — как можно более тихо для такого расстояния говорит Куроо, подкрепляя слова отчаянными жестикуляциями. — Я — по дому, ты — в обход. Кей приваливается затылком к стволу пожелтевшего дерева, смотрит на Куроо недобро и одними губами спрашивает: — И как это — в обход? — Я верю в тебя, — безапелляционно заявляет Куроо. — Ты выберешься. Огибай дом и иди по правой стороне, встретимся возле супермаркета… Нет, — в его голове вдруг появляется мысль. Рискованная, но действенная. Глядя Кею прямо в глаза, Куроо ухмыляется: — Я отвлеку их, а ты проберёшься мимо. Грабанёшь супермаркет. Я сделаю крюк и найду тебя с другой стороны, договорились? Кей открывает рот и медленно закрывает его, не найдясь с возражениями. Его брови удивлённо поднимаются вверх: — Ты спятил. — Поверь мне, ладно? — хмыкает Куроо. — Я знаю, что делаю. Иди, я найду тебя позже. Кей — надо же, в его глазах мелькает испуг — только качает головой: — Как я вообще узнаю, где тебя искать? Куроо вертит головой по сторонам — и снова натыкается на чёрного кота на стене. Должно быть, изобразили какие-то подростки ещё до начала конца света… Дурацкая мысль посещает его голову второй раз за последние две минуты, и он кивает на граффити: — Видишь этого красавца? Я нарисую тебе такого же. Это будет значить, что место безопасно. Долю секунды Кей разглядывает кота, а затем сухо, безнадёжно смеётся: — Ты точно спятил. — Это абсолютная правда, — Куроо кивает, суёт в карман впившийся под ребро кусок уголька, которым можно рисовать, а затем поднимается на ноги. Пистолет оказывается в его руке, он щёлкает взведённым курком и, оборачиваясь к Кею, подмигивает: — Удачи. И делает первый выстрел в приближающуюся толпу. Кей прячется за деревом; среди заражённых кто-то падает, и остальные тут же подминают его под себя. Куроо стреляет снова и звучно кричит: — Эй, заберитесь наверх и поймайте меня, безмозглые ублюдки! Как по команде, к нему оборачивается сотня одинаково мёртвых лиц. Куроо встряхивается, как от ледяной дрожи, а затем палит ещё раз и бросается бежать. Предупредительными выстрелами он ведёт толпу за собой вдоль дома, по верхушке которого двигается, к самому концу — туда, где обрываются так и не залитые бетоном штыри, а оконные провалы выходят в пустоту. Куроо теряет Кея из виду, и это вызывает неприятное чувство: привыкнув к нему за последние две недели, он нервничает, стоит белобрысой макушке перестать мелькать рядом. Куроо не боится остаться один, Куроо боится за чёртового Тсукишиму Кея. Он достигает края дома, уже перебрасывает ногу через оконный провал и замирает. Впереди — длинное здание супермаркета с выбитыми стёклами и снесённой неоновой вывеской, но Куроо от него отделяет длинное стальное заграждение высотой в два с половиной метра и семь метров отвесной стены. И ещё толпа скопившихся внизу заражённых. Куроо мысленно перебирает содержимое своего рюкзака: пара банок с консервами, коробка чёрствых хлопьев, верёвка, изолента, бинты, спирт, два ножа, пистолет, сигнальная ракетница с зелёными патронами, фонарик, батарейки, компас, фляга и фильтр для воды, а ещё одна-единственная, охраняемая лучше всего остального граната. Если Куроо сейчас сбросит её вниз, то подорвёт и свой насест вместе с толпой, которая даже прогорая насквозь не будет чувствовать боли. — Не лучшая идея, — вслух говорит сам себе он. Отрешённо вглядываясь в сотню мёртвых лиц под собой, он показывает им средний палец и хмыкает: — Ну, что, похоже, мы здесь застряли?

***

Следующий час Куроо с пистолетом и фонариком обследует верхние этажи заброшенного здания, в ловушку которого сам себя загнал. Спуститься ещё ниже не представляется возможным: некоторые бетонные лестницы успели обвалиться, некоторые ведут прямиком к котловану, а с противоположной стороны такая же стальная изгородь. На одном из этажей обнаруживается придавленный строительной балкой заражённый, который до сточенных ногтей и окровавленных пальцев скребёт пол в слабых попытках выбраться. Куроо оставляет его, приказывает себе думать и честно думает — до тех пор, пока над ним не начинает темнеть, а желудок — сводить от голода. Куроо уже выкуривает полпачки сигарет, лелея скромную надежду на то, что в супермаркете (до которого ему не добраться, подсказывает противный голосок) найдётся такая же марка. Куроо нервно думает о Кее, который огибает этот строительный хаос в одиночку, пытается вспомнить, сколько у него припасов и патронов, прикидывает невесёлую статистику. Кей выживет, он способный. А Куроо без спасательного вертолёта светит разве что бетонный гроб высотой в пять этажей. Он высовывается из оконного провала и с болью думает, что даже если он сумеет спуститься, как кошка, с верхнего этажа на одной верёвке, толпа заражённых попросту сожрёт его. Если спрыгнуть с этажа пониже — его всё равно сожрут. Или остановит стальная изгородь. Единственный выход — возвращаться назад, пытаться выбраться по склону и обходить строительные леса. Куроо честно возвращается, но смотрит вниз, куда рухнула его балка, и качает головой: склон слишком крутой, а он не хренов самоубийца. Приходится развалиться на холодном бетонном полу и думать дальше. Куроо достаёт уголёк и принимается играть с самим собой на стене в крестики-нолики — скучнейшее занятие. Всё это время желудок планомерно сводит от голода; памятуя об ограниченном запасе еды и воды, Куроо не хочет тратить его зря. Заражённые всё равно не учуют его протеиновые батончики, они даже запаха друг друга не чувствуют… Куроо рывком садится. Вот оно. Возвращаясь к прибитому лесами заражённому, Куроо абсолютно уверен, что уже видел это в каком-то фильме. Пусть потом только Сугуру посмеет сказать, что знания Куроо о тысяче просмотренных зомби-ужастиков не приведут ни к чему хорошему… А, ну да, Сугуру ведь мёртв. Куроо пристрелил его, когда тот попытался сожрать его ногу. Всё равно он его никогда не любил. Куроо достаёт из рюкзака бинты, осматривает собственное тело и плотно обматывает всё, что вызывает у него малейшее подозрение на открытые раны. Он уверен: если бы Кей сейчас видел его неуверенные попытки в костюм мумии, смеялся бы не стесняясь. Только вот Куроо не улыбается подхватить болезнь только потому, что он порезал себе палец, когда пилил ножом ветки для костра. Это входило бы в топ худших смертей в зомби-апокалипсисе. — Иди-ка сюда, приятель, — вздыхает Куроо, хватаясь за серые и слоящиеся кусками кожи ладони. Заражённый вяло клацает на него челюстью. — Нечего жаловаться, сегодня ты мой билет на выживание. Куроо вытаскивает его из-под лесов — и тут же вгоняет вытащенный из рюкзака нож прямиком в шею. А затем, издав низкий обречённый стон, располосовывает труп вдоль и подставляется под поток хлещущей крови. Предварительно он плотно зажмуривает глаза, но ощущение того, что Куроо добровольно измазывается в заражённой, блять, крови, сильно бьёт по психике. Куроо уже не так уверен, хочет ли переживать апокалипсис. Он не знает, сработает ли это, а потому, оставляя труп, когда спускается, про себя просит прощения у Бокуто, которому так и не суждено узнать о его смерти, и на всякий случай у Кея за то, что был таким плохим учителем. Он выходит на улицу, спускаясь по лестнице на нижние этажи, и замирает на пороге. Сотни заражённых идут мимо него. И ни один не удостаивает и взгляда, когда Куроо делает первый осторожный шаг. От запаха — мерзкого, тухлого запаха разлагающейся плоти — мутит и тошнит, от непривычно осенней жары кровь запекается только быстрее, и Куроо интересно, под каким душем он будет отмываться, если выживет. Не давая себе времени остановиться и подумать над этим, он идёт прямиком через котлован, разрезая толпу заражённых, как ледоколом. И по возможности стараясь не думать о том, что именно он делает. Побег занимает у него ровно тринадцать минут и около полумиллиарда мёртвых нервных клеток. Но так или иначе, ещё через полчаса сдирающий с себя окровавленные бинты Куроо вываливается на парковку у супермаркета — живой, здоровый, до смерти уставший, голодный и задолбавшийся, но близкий по состоянию к трупу. — Аллилуйя, — шёпотом стонет он, едва не падая на ближайшую заброшенную машину. Парковка, как ни странно, пуста, а в супермаркете не горит свет — значит, его никто не успел занять. И учитывая, что Куроо сделал, чтобы до него добраться, можно понять, почему. Вваливаясь в огромное здание с многократным эхом и стеклянными стенами, украшенными обветшалыми рекламными плакатами, Куроо чувствует себя почти как дома. Он привычно достаёт фонарь и запасной пистолет и ныряет сразу в продуктовый. Там, как и в куче других продовольственных, до Куроо местные выжившие уже выгребли всю возможную долгохранящуюся еду, а свежая теперь сгнившими и скисшими упаковками валяется между полок и хрустит под ногами Куроо, когда тот идёт прямо по ним. После того, что с ним случилось за сегодня, бояться пустого супермаркета — глупо. Куроо даже не удивляется, когда сталкивается с заражёнными в винном отделе: у одного порванная на груди футболка, у другой уже давно не белая блузка висит на серой коже клочьями. Куроо хладнокровно всаживает каждому в голову по лезвию ножа и, разворачиваясь, счастливо шепчет себе под нос: — Класс, сигареты. Набивая ими полные карманы, он таки выходит наружу. Куроо улыбается и чему-то хмыкает, пока изображает на стене супермаркета, прямо поверх рекламного плаката зубной пасты (а когда он вообще в последний раз чистил зубы?), огромный силуэт чёрного кота. Как раз когда он подрисовывает ему усы, чей-то знакомый голос кричит: — Куроо, осторожно! И в следующий момент в стену позади Куроо врезается пуля. Куроо круто разворачивается: Кей стоит чуть поодаль с взнесённым пистолетом, а в метре от него, Куроо, хромает в его направлении один из заражённых. Куроо роняет уголёк, отряхивает ладони, привычно лезет в карман за ножом и тут же ныряет, уходя от серых пальцев прочь. Заражённый хватает его за ткань футболки, кажется, слышится треск рвущейся ткани, и Куроо стискивает зубы, наугад замахивается ножом, но попадает только скользящим по спине — этого явно недостаточно, несмотря на тут же хлынувшую кровь. — Стреляй уже, чего ждёшь? — орёт Куроо в сторону Кея, плавно скользя чуть подальше. Тот колеблется, но затем, стоит заражённому сделать оборот к Куроо, спускает крючок. Пуля вонзается трупу прямо в затылок, и тот, коротко булькнув, падает спиной вперёд. Куроо на всякий случай добивает его лезвием по горлу и, поколебавшись и брезгливо сморщившись, наотмашь бьёт подошвой своего армейского ботинка по черепу. — Сумасшедший день, — вздыхает он, наконец разворачиваясь к Кею. Тот привычно хмурится, обзаводится парой царапин — явно от веток растений — и пачкает джинсы и кроссовки в земле, но в целом выглядит неплохо. Куроо шутя раскидывает руки для объятий: — Чёрт, я так счастлив тебя видеть. Рад, что ты жив. Кей, отводя взгляд (ух ты, это что, неловкость?), пространно хмыкает: — Меня не было всего пару часов, а ты выглядишь хуже, чем за последние две недели, вместе взятые. — О, да брось, Тсукки, — Куроо поджимает губы. — Давай, обними меня. — Куроо, нет. Куроо роняет ладони, бормоча в сторону что-то вроде: «Неужели я так плохо выгляжу и так отвратительно пахну?» Качая головой, Кей вздыхает, поправляет очки и кивает на вырисованного на стене кота: — Безопасно, значит. Нарисуешь там, где безопасно. — Технически, внутри безопасно. Здесь — согласен, не особо. Но у меня прирождённый талант, не думаешь? Кей подходит к импровизированному граффити с таким видом, будто собирается оценивать произведение международной художественной выставки. Разворачиваясь, Куроо тоже окидывает кота нетерпеливым взглядом: первая криво пущенная пуля Кея проходит аккурат сквозь пустой кошачий глаз. — Может, в следующий раз рисовать его одноглазым? — задумчиво бормочет Куроо, почёсывая щетину. — Не думаю, что это поможет, — отзывается Кей. И, явно преодолев брезгливость, слегка похлопывает Куроо по плечу: — Идём внутрь, я хочу есть. И пить. Мне пришлось делать огромный крюк, куда больше, чем я рассчитывал, и продираться сквозь сорняки. Кажется, все лодыжки в синяках. А по дороге я уложил ещё двоих. — Тсукки, — одобрительно хмыкает Куроо, сходу поворачиваясь к двери, — выходит, апокалипсис делает из тебя настоящего мужчину? — А все настоящие мужчины убивают почти-трупов с атрофированными мозгами? — вдруг огрызается Кей. — Мне не нравится всё это. — Никому не нравится. — И я не в восторге от происходящего, и если тебе вообще интересно, я до сих пор иду за тобой лишь потому, что… Кей запинается, заломив пальцы на стволе своего пистолета, а Куроо опасливо мягким тоном подначивает: — Почему, Тсукки? — Потому что без тебя я давно был бы мёртв, — холодно чеканит Кей таким тоном, словно в этом нет ничего такого. И добивает, хлопнув дверьми супермаркета, простым: — Я тоже рад, что ты жив. Пожалуйста… — и медленно, будто пытается вытолкнуть эти слова из своего горла, с трудом тянет: — …оставайся живым и дальше. Куроо громко смеётся вслед хлопнувшей за Кеем двери. С его стороны это почти что признание в любви. А затем Куроо смотрит на кривого одноглазого кота, выцарапанного на стене, подбирает уголёк с земли и сжимает его в кулаке. — Мне бы твои девять жизней, дружище, — шепчет он. — Хотя сегодня я, кажется, потратил бы минимум две из них. Интересно, лениво думает он, что стало с животными? С момента заражения Куроо не видел ни единой домашней кошки или собаки, только птиц, к которым не подобраться, и выедающих людские внутренности крыс. Думать о мире как об огромном кладбище — отстой. Куроо тяжело вздыхает и, дёргая себя за пропитанную кровью футболку, бредёт за высокой макушкой Кея в супермаркет — в безопасное, как обещает одноглазый кот на стене, место. — Ты ведь понимаешь, что это значит? — спрашивает он, нагоняя Кея у потухшей неоновой вывески с надписью «Аптека». Внутри — шкафчики, почти доверху заполненные медикаментами. Куроо чувствует себя так, словно отхватил джек-пот, но ему это не нравится. — Что значит? — равнодушно переспрашивает Кей. Куроо тыкает пальцем куда-то в пространство вокруг них: — Всё это. Супермаркет, почти доверху набитый припасами, ни одного выжившего, только толпа заражённых. Это значит, — он кусает губу, — что до этих территорий военные не добрались. Что здесь некому было спасать людей. Что теперь нам придётся драться чуточку больше, чем ходить. Оглядывая забитые бинтами шкафчики, Кей неуверенно хмыкает: — Что ж, чудно. Ходить мне уже надоело. Хотя по голосу Куроо интуитивно угадывает: лучше бы вообще не делать ничего. Кей за каких-то пару месяцев устал постоянно трястись за свою жизнь. — Выше нос, Тсукки, — хмыкает он, просто чтобы что-то сказать. — Мы забьём рюкзаки под завязку и свалим отсюда… — Куда? Кей разворачивается к нему, хлопая дверцами шкафчика, откуда выгребал активированный уголь, и недобро щурится. Куроо жмёт плечами: — В безопасное место. Тсукки, тебе же четырнадцать, поразмысли и… — Пятнадцать, — ровно поправляет Кей почему-то дрогнувшим голосом. — Судя по листве, сейчас уже явно октябрь. Выходит, с неделю назад мне исполнилось пятнадцать. В наступившей тишине Куроо облизывает пересохшие губы: — Тогда с прошедшим. — Спасибо, — Кей морщится, выразительно показывая, что сейчас ему вообще не до поздравлений. — Сейчас осень, Куроо. Что мы будем делать зимой, когда станет холодно? Прятаться от заражённых на горячих источниках? Куроо ломает губы в трагической усмешке: — А тебе хотелось бы этого? — Я хочу нормально жить, — отрезает Кей. — По всей Японии хватает лагерей выживших, куда эвакуировали людей. Почему мы не идём туда? Почему бы не… — Потому что, Тсукки, — Куроо прерывисто вздыхает и делает к Кею шаг, а затем тихо и отчётливо произносит: — Потому что в хреновом апокалипсисе самое опасное — это не заражённые, которые готовы тебя сожрать. Это люди. Люди, потерявшие всё, как и ты, готовые не бить граблями по голове, — Кей кривится, — а стрелять на поражение. Люди, для которых ты представляешь угрозу, потому что жив, которые не будут тебе доверять, даже если ты ещё ребёнок, и которые первые воткнут нож тебе в спину, ведь им и повод не нужен. Поэтому лагеря — отстойное место. И поэтому мы ни на милю не подойдём ни к одному из них. Иди, если хочешь, я не собираюсь связывать тебя во сне, но хоронить твой труп не буду ни я, ни они. И, мрачно нахмурив брови, в полной тишине отворачивается к шкафчику с бинтами. Упаковки шуршат, Куроо бездумно смотрит на сроки годности, даже не соображая, какой сейчас день и какая дата стоит на коробке — просто суёт их себе в рюкзак. — Вот что апокалипсис делает с военными? — наконец раздаётся сухой смешок ему в спину. Куроо скрежещет зубами и, не поворачиваясь, бросает: — Я не хочу сдохнуть, вот и всё. Покончив с аптекой, он, так и оставив Кея копаться в шкафчиках, медленно бредёт по запустевшим магазинным отделам. Серую, извалянную в грязи и пропитанную чужой кровью футболку он снимает и молча бросает на пол, находит среди полок так и не купленную никем одежду и отрывает в груде тряпья простую чёрную майку. Всё равно она никому больше не понадобится, думает Куроо, натягивая её на себя. Кей ждёт его, привалившись к покрытой пылью кассовой ленте, и отмечает только: — Неплохо выглядишь. Как будто это не Куроо рявкнул на него с десять минут назад. — Спасибо, — бормочет он без эмоций в голосе. Как будто не знает, что выглядит ужасно. Они ужинают найденными в отделе круп хлопьями и дистиллированной водой, украденной с других полок. Куроо настаивает, чтобы Кей запил всё это углём, и тот закатывает глаза, но подчиняется. Походя Куроо отмечает запёкшуюся на его щеке кровь из мелкого пореза, явно рассечённого веткой, а ещё то, как с момента выстрела на парковке дрожат его руки. Кей до этого уже четыре раза спасал ему жизнь. Что ж, ему осталось вернуть ещё какую-то тысячу, и они в расчёте. — Хочешь в безопасное место, значит, — вздыхает Куроо, доставая из рюкзака бутылку с пивом, которую посчастливилось найти. Пиво противное и наверняка испорченное, но лучше так, чем вообще никак. Куроо делает большой глоток, морщится, утирая губы тыльной стороной ладони. — Знаю одно такое. Это даже не место, это люди. Но мы потратим на их поиски всю жизнь, потому что не найдём их, пока они сами того не захотят. Кей недобро косится в его сторону: — Что это за люди? И Куроо весело хмыкает: — Помнишь, я рассказывал про парня, который оставил на моём теле шестнадцать шрамов?