Как будто не настанет завтра

Если кто спросит, то Акааши Кейджи Куроо ненавидит всей душой. Шестнадцать шрамов — один поперёк шеи от удавки, четыре над рёбрами от ножа и девять на спине и животе от него же, один на колене от рукояти пистолета и последний на пятке от зажигалки. А после этого Акааши украл его единственного друга, и Куроо, если честно, даже может понять, как: не проведи он с ним в одной пыточной камере двое суток, он бы тоже запал, потому что Акааши Кейджи дьявольски красив и в такой же мере смертельно опасен. В любом случае — Фукуродани должны зачищать леса на западе Хонсю, и именно туда теперь Куроо собирается вести Кея в попытках их отыскать. Они покидают супермаркет на рассвете, запасшись питьевой водой, одеждой, медикаментами и хлопьями для завтраков. Двигаются перебежками от одной лесной поляны до другой: Куроо запрещает приближаться к населённым пунктам, опасаясь повторения истории с котлованом. И Кей слушается. Когда им снова приходится разделиться, Куроо выполняет своё прежнее обещание и на второй раз рисует кота одноглазым. А через пару часов, весь извалянный в грязи и заражённой крови, находит Кея задумчиво пялящимся на кривой рисунок на одной из бетонных стен небольшого склада. — Это всё-таки кое-что меняет, — только и говорит он. И, даже не думая пояснять свой ответ, хмыкает первым: — Рад, что ты жив. «Рад, что ты жив» за какой-то жалкий месяц становится у них вместо «Я люблю тебя». По крайней мере, так думает Куроо, потому что к Кею за этот месяц успевает по-своему привязаться. Хотя и твердит себе, что это опасно, что так нельзя, что доверие — это слабость, а слабость — это смерть. А Куроо умирать не хочет. Но и Кею смерти тоже не желает. Поэтому он продолжает его учить — стрелять, драться врукопашную, разводить костры, искать безопасные ночлежки, брать самое ценное, выживать. Прикидывая в уме то количество километров, которые они прошли по безлюдным дорогам вдвоём (и лишь однажды, поддавшись на уговоры Кея, проехали на найденной у обочины машине), Куроо напряжённо думает: смог бы он пройти такое расстояние и провести столько дней в полном одиночестве… и не выжить из ума? Кей умудряется находить ему сигареты — запоминает марку и при каждом удобном случае вытаскивает из продовольственного магазина пару пачек. Кажется, в уме он ведёт какой-то подсчёт дней, потому что однажды протягивает Куроо похищенную с одной из полок банку пива. — Уже ноябрь. С днём рождения. Куроо поднимает брови, но банку забирает. Плюётся от кислого вкуса он потом долго, а Кей — Кею, кажется, нравится его процеженная сквозь сжатые зубы благодарность. Потому что лицо у него в тот момент не такое раздражённое, как обычно. Куроо не знает, сколько времени у них уходит на то, чтобы добраться до западных окраин Японии. Первый снег выпадает в пригородах Хиросимы — и почти сразу же тает, но Куроо уже чувствует характерный зимний холод. Они добираются до запада Хонсю, минуя и сотни заражённых, и одну пылающую ферму (которую Кей не специально поджёг), и один обрушенный подземный тоннель (который Куроо взорвал специально, похоронив там добрых три сотни голодных инфицированных), и кучу раз, когда Куроо вытаскивал Кея, а Кей спасал Куроо на волосок от смерти. Вид у него при этом всегда один: будто в голове он ведёт подсчёт и однажды сообщит что-то вроде «Сорок восемь — сорок в мою пользу». «Вечный уикенд по горячим точкам матушки Японии, — не раз вспоминает Куроо свои невесёлые слова, — бесплатный и закончится только с твоей смертью». Мир и правда зашёл в тупик, и Куроо не знает, что будет происходить. Заражённых не становится меньше — они спускаются на юг и идут в каком-то десятке километров от побережья по заброшенным автострадам и хайвэям, ночуют в никому не нужных машинах и крадут запасы из попадающихся по дороге продовольственных магазинчиков. И чем дальше они идут, тем реже им везёт найти что-то полезное. — Где все люди? — однажды напрямик спрашивает Кей, бредя по окраине очередного города-призрака. — Если заражённых убиваем мы или военные, то где те, кому удалось выжить? — Прошло уже почти полгода, Тсукки, — невесело хмыкает Куроо в ответ. — Им повезло найти лагеря либо не повезло умереть. А нам с тобой не подходит ни тот, ни другой вариант. — Но у Фукуродани есть лагерь. — И что? — Разве это не противоречит твоим правилам? — Кей смотрит на него исподлобья (подрос, почти бестолково отмечает Куроо, словно это не он уже кучу времени мозолит ему глаза) и едко смеётся: — Волк-одиночка, ненавидишь других людей. А тут Фукуродани, да ещё и главным у них — человек, пытавший тебя… сколько? — Пару дней, — Куроо огрызается, — неважно. — Откуда ты знаешь, что тебя не пристрелят, как только мы там объявимся? Взгляд у Кея — честный и прямолинейный. И Куроо весело фыркает: — Не пристрелят. Мы друзья. На лице Кея отражается сильное сомнение, но он молчит. Куроо и сам сомневается, что «друзья» применительно к Фукуродани — нужное слово. С другой стороны, там Бокуто, а Бокуто компенсирует всех потенциальных врагов. Куроо даже готов простить ему такое предательство, лишь бы увидеть. После того как они минуют Киото — по огромной дуге и с кучей потраченных пуль, — Куроо отрывает на дне рюкзака старую, отданную Бокуто в их последнюю встречу рацию. Волны покрывают десять-одиннадцать километров, и Куроо пару раз в день пытается выйти с кем-нибудь на связь, но безуспешно: сигнал глохнет в шумовых помехах. Куроо не огорчается. Вместо этого он смотрит по сторонам, пытаясь отыскать обещанные Бокуто «хлебные крошки». Но и рация, и окрестности встречают его одинаковой пустотой. Ни намёка на Фукуродани. — Ты вообще уверен, что они здесь? — в какой-то момент недовольно спрашивает Кей, когда они устраиваются на ночлег в одной из брошенных на дороге фур. — Или что твой друг… ну… до сих пор жив? Куроо фыркает и смотрит в сторону холма, который возвышается впереди: туда он планирует подняться утром. От вершины их отделяет загруженная машинами автострада, вдалеке виднеются очертания какого-то крупного города. Кей сворачивается на найденном в фуре футоне, смотрит пустым взглядом в стену, а Куроо отвечает ему только простое: — Если бы Бокуто Котаро умер — об этом знала бы вся Япония, поверь. — Ты не можешь этого утверждать. — Могу, — отрезает Куроо, стискивая зубы. Кей заставляет его думать о невозможном — а Куроо ненавидит невозможное. Особенно в таких обстоятельствах. — Ты будешь дежурить первым? — наконец сонно спрашивает Кей таким тоном, словно спорить с Куроо ему себе дороже. Хотя это не значит, что ему не хочется, он просто устал. — Пройдусь немного, — Куроо потягивается и выскакивает из фуры на дорогу. Хватает с собой рюкзак поменьше и салютует Кею: — Погуляю по машинам, посмотрю, есть ли тут что свистнуть. Хотя тут всё точно обыскано уже до нас… Подождёшь пару часов? — Что может случиться за пару часов? — иронично хмыкает Кей. — Иди уже. Я могу за себя постоять, если что. — Уж в этом я не сомневаюсь, — усмехается Куроо в ответ. Оставляя фуру за спиной, он бредёт по дороге между машин с включённым карманным фонариком и пистолетом в руках. Стёкла на брошенных автомобилях одинаково пыльные и грязные, капоты — серые, местами ржавые и отвалившиеся. Люди явно бежали из города, бежали быстро, но многие далеко уйти не успели. Куроо скучающе светит в пустые салоны: вздувшиеся подушки безопасности, кое-где — трупы, вылетевшие в лобовое стекло или пристреленные прямо за рулём. Аккуратные пули во лбах — явное свидетельство зачистки; Куроо на всякий случай снова тянется к рации, притороченной на поясе: он пытался ещё утром, но тогда они были в пятнадцати километрах отсюда, возможно… Воспользоваться рацией он не успевает. Луч фонарика вдруг выхватывает из темноты огромный белый хаммер (Бокуто всегда любил такие, отстранённо думает Куроо), а на его запылённом стекле — криво нарисованная пальцем сова. Куроо застывает с одной рукой на кнопке переключения каналов. — Бокуто? — недоверчиво выдыхает он. Он подходит ближе, разглядывает рисунок на хаммере: сова, какие Бокуто всегда от скуки вычерчивал на любом доступном предмете в войсках, будь это салфетка в столовой или песок под ногами на полигоне. Что там — Бокуто дали позывной «Сыч» из-за приклеившейся к нему армейской клички по топорщащимся белым волосам. Это может быть только он. Куроо отходит от хаммера, светит лучом фонаря на остальные машины, и на боковом стекле каждой нарисована чёртова сова. Будто в трансе, Куроо бредёт по этим пыльным рисункам всё дальше и дальше по дороге, слишком взбудораженный даже для того, чтобы воспользоваться рацией. Его сердце бешено стучит, пока он поднимается на холм, увлекаемый совиными рисунками, а с холма- С холма открывается вид не только на небоскрёбы вдалеке. Но и на огороженный стальным забором с колючей проволокой пригород. Забор подпирают тяжёлые, обточенные стволы деревьев, а у ворот, обрывающих автостраду, возвышаются две деревянные башенки-укрепления, в каждой из которых явно горит свет. За забором — целая улица из двадцати-тридцати домов, жилых зданий и складов, кажется, овощные плантации, искусственно вырытое озеро… И на одном из домов — Куроо видно даже с такого расстояния — огромный чёрно-белый рисунок сыча. Спотыкаясь на вершине холма, Куроо сухо смеётся вслух: — Чёртов Бокуто!.. К воротам он даже не идёт — бежит, насколько позволяет подвёрнутая недавно в побеге от заражённых лодыжка. Куроо вообще не представляет, какой степени безумства вид сейчас наверняка представляет: встрёпанные волосы, перемазанная в грязи одежда, хромая нога, пистолет в руке и смех на разбитых в кровь губах. Как и предсказывал Кей, его должны пристрелить, даже не разбираясь. Вместо этого из одной караульной башенки на него направляют луч фонарика — и, подумать только, лазерный прицел снайперской винтовки. — У нас выживший! — слышится оклик в караулке. — Вооружён! Куроо присвистывает. И, прокрутив пистолет спусковой скобой на пальце, поднимает руки ладонями вверх. — Имя и зачем пришёл! — предупредительно рявкают сверху. Куроо остро ухмыляется: — Куроо Тетсуро. К Бокуто. Наверху молчат несколько долгих секунд. Затем снайпер осторожно интересуется: — Откуда ты знаешь Бокуто? — Старые друзья, — хмыкает Куроо. И, подумав, добавляет: — Лучшие друзья. Скажите ему, он меня точно узнает. Из башенки на мгновение высовывается лицо, Куроо незнакомое, а затем пропадает. Винтовку убирают, фонарик тоже; раздаётся только короткое и отрывистое: — Жди здесь. Куроо стоит в темноте долгую минуту, способный только пытаться успокоить собственное сердцебиение и вслушиваться в шум, поднявшийся за воротами. Он слышит топот ног, чьи-то возбуждённые голоса, видит мелькающие по стенам домов отсветы карманных фонариков. На деле же Куроо думает лишь о том, что добрался — нашёл Фукуродани, нашёл Бокуто. Когда ворота поднимаются, Куроо готов к тому, что на него наставят ещё пару оптических прицелов. Готов к тому, что его будет встречать целая армия — возможно, с до одури радостным Бокуто Котаро во главе. Вместо этого посреди дороги стоит лишь один человек — и это не Бокуто. Куроо спотыкается, когда делает шаг навстречу. Знакомый силуэт выныривает из темноты, холодные тёмно-синие глаза смотрят в упор — Куроо хорошо помнит эти глаза, первые недели они снились ему в кошмарах, но он в этом никогда не признается. Когда-то он мечтал всадить в этого человека пулю. Теперь же Куроо только остро ухмыляется и распахивает руки для приветственных объятий: — Из всех людей в этом треклятом месте меня встречаешь именно ты. Его воодушевлённо хлопают по спине, тёмные кудряшки щекочут скулу, ладони, которые когда-то оставляли ему шрамы, слегка холодят кожу под футболкой. — Рад видеть тебя живым, Куроо, — хмыкает ему на ухо Акааши Кейджи. — Я тоже рад. Акааши мягко отстраняется; не считая прибавившегося на лбу шрама, спрятанного под кудрями, он почти не изменился с последнего момента, когда Куроо его видел. А этот последний момент был, подумать только, без малого четыре месяца назад. — Идём, — зовёт Акааши, махнув рукой за ворота, — отведу тебя к Бокуто. Поболтаем. Если кто спросит, то Акааши Кейджи Куроо ненавидит всей душой. На деле же — возможно, слегка недолюбливает.

***

— Значит, — медленно тянет Куроо рекордных десять минут спустя, — вы живёте здесь уже… месяц? Кей, которого Куроо выдёргивает из машины с радостными новостями, с плохо скрываемым интересом озирается по сторонам: Акааши ведёт их по ночной улице вдоль ряда жилых домов и в своих тёмных потёртых джинсах и свитере явно не кажется Кею человеком, способным на пытки. Но за спиной Акааши несёт отполированную снайперскую винтовку (Куроо смотрит на неё и молча завидует), а к поясу у него приторочена кобура с глоком, два стилета и чехол для охотничьего ножа — и Куроо знает, что Акааши умеет обращаться со всем этим, плюс ещё под сотню разнообразных видов оружия. На месте любого заражённого, да и выжившего тоже, он бы опасался подкрадываться к этому человеку со спины. — Мы обосновались здесь где-то в начале осени, — наконец отвечает Акааши. Бредущие по улице им навстречу караульные приветствуют его короткими кивками; в руках у каждого по тяжёлой винтовке. — Отгородили небольшой участок стальным забором, зачистили местные дома, сделали несколько вылазок в город, но туда соваться пока слишком опасно: у нас слишком мало людей. Возделываем поля. Добываем воду из реки неподалёку, фильтруем, пытаемся найти остальных выживших. У нас тут нет лишних рук. — А новичков ты не запираешь на пару суток в подвале? — не удерживается Куроо, и Акааши, поворачивая к нему голову, страшно хмурит брови: — Нет, но для тебя можно сделать исключение. И с холодной ухмылкой сворачивает к одному из домов, пока Куроо мучительно думает, пошутил он или нет. — Бокуто знает, что я здесь? — спрашивает он. Акааши поднимается по ступеням на крыльцо, толкает дверь и исчезает в темноте с ироничным: — Нет. Сделаешь ему сюрприз, — и чуть тише, явно в расчёте на то, что Куроо не услышит, добавляет: — К тому же получать за подобные визиты будешь ты, а не я. — Кто из нас ещё получит. Куроо собирается шагнуть в коридор следом за Акааши, но Кей неожиданно останавливает его — хватает за рукав куртки и одними губами шепчет: — Ты уверен, что им можно доверять? Куроо непонимающе смотрит ему в глаза: сам хотел в «безопасное место», а теперь трусит? Почему вообще, раз уж на то пошло, Кей коротал дни в продовольственном, а не пытался найти какой-нибудь лагерь, которыми так одержим? Он не боится, Куроо точно знает: он провёл с Кеем достаточно времени и может отличить, когда ему действительно страшно, а это случай, в условиях апокалипсиса феноменально редкий. Слишком гордый, недоверчивый и мнительный, чтобы просить у кого-то помощи? У Куроо уходит долгая секунда на то, чтобы обдумать всё это, и он ухмыляется уголком рта: — Бокуто здесь. Я доверил бы ему свою жизнь и сердце. — А этот? — Кей кивает на дом. — Акааши? — В прошлом у нас были разногласия, — задумчиво соглашается Куроо. — Но он не раз прикрывал мне спину. Раз уж на то пошло, Фукуродани я доверяю безоговорочно. Значит, и ты должен. Взгляд Кея так и говорит: «Но я не хочу». А затем он недовольно цокает языком и плетётся за Куроо в темноту. Акааши, терпеливо поджидающий их у лестницы на второй этаж, только смотрит на Куроо своим фирменным проницательным рентгеном из-под ресниц, но не говорит ничего, лишь красноречиво хмыкает. Куроо походя осматривает дом: коттедж в типичном американском стиле, таких им с Кеем на пути сюда (уцелевших, разумеется), попадалось немного. Бетонные дома рушат землетрясения и прибрежные волны, лёгкие японские — заражённые. — И здесь он живёт? — любопытствует Куроо, проходя мимо гостиной, окна которой выходят на ровные ряды тепличных помидоров. Акааши одаривает его загадочной улыбкой: — Мы. Вдвоём. Кей за спиной Куроо спотыкается о собственную ногу. Когда Акааши поворачивает к нему свою невозмутимую маску, он лишь хмурится, а Куроо жалеет о том, что в их первую встречу не смог вовремя удержать язык за зубами. Может, не было бы этой пары отвратительных дней, не было бы и… чего? Путешествия по Японии и выживания в одиночку? Кея? — Неплохо вы устроились, ребята, — бормочет Куроо наконец, даже не утруждая себя тем, чтобы скрыть зависть в голосе. Акааши ведёт их с Кеем по лестнице наверх, в одну из дверей — в какое-то подобие кабинета с оружием, развешанным на стенах, и забитыми медикаментами полками у окна. В центре стоит деревянный стол, и за ним, закинув ноги на его поверхность, лениво полирует рукоять пистолета… — Бокуто-сан, — и в голосе Акааши Куроо слышит, как он улыбается, — у нас гости. Бокуто поднимает взгляд — а Куроо, не видевший его добрых пару месяцев, может лишь криво ухмыльнуться ему в лицо. Акааши отступает в сторону, пропуская его вперёд, Куроо делает шаг в кабинет, и Бокуто, будто до него лишь сейчас доходит, кого он перед собой видит, подрывается с места. — Тетсу! — вопит он, сгребая Куроо в стальную хватку медвежьих объятий. — Чёрт возьми! Я слышал, как кто-то пришёл, думал, наши с разведки вернулись, а это был ты? Сколько мы не виделись уже? Я уж было решил, ты… И, не давая себе продолжить, сжимает руки на рёбрах Куроо ещё сильнее. Тот задыхается и, срываясь на хрипящие смешки, хлопает Бокуто по спине: — Я живее всех живых, чокнутый ты, — и, изловчившись, отвешивает Бокуто подзатыльник: — А я вот знал, что ты не умер! Ты вообще не веришь мне и моим талантам? Бо, ты меня очень разочаро… — И вовсе я не это хотел сказать! — Бокуто наконец отстраняется, взгляд у него горящий, а улыбка такая, что коже лица впору треснуть. — Я хотел… я думал, что ты… Куроо, у которого и самого уголки рта растягиваются, поднимает бровь, изо всех сил стараясь сохранять серьёзный вид: — Да? — Что ты хотя бы причёску сменишь, она ужасна, — выкручивается Бокуто. И обретает не в пример задумчивое выражение лица. — Серьёзно, это ещё хуже, чем было до этого! А я и тогда думал, что хуже быть не может. Куроо тянется к его взрыву на голове с новым подзатыльником, а затем оба заливаются ребячьим хохотом. Акааши в углу вздыхает, а Кей — Кей просто пялится на них из-под своих чудом не разбившихся за месяцы очков и неодобрительно щурит взгляд. И Бокуто замечает: ещё раз обнимает Куроо, с воодушевлением хлопнув его по спине, и пихает локтем в бок: — Кто это с тобой? — Тсукки, — очаровательно улыбается Куроо. — Знакомься, Бокуто, это мой приёмный сын, Тсукишима Кей. Тсукки, это Бокуто Котаро, мой лучший друг. — Приёмный сын? — Бокуто прыскает в кулак. — Не смеши меня, ты ужасный отец. — Да? Но ты глянь, он всё ещё жив. — Твоей заслуги в этом нет, уверен на сто… нет, даже на сто двадцать процентов! Куроо дуется, Бокуто смеётся, Кей предсказуемо закатывает глаза — и теперь можно даже забыть о том, что внизу по территории лагеря бродят военные с винтовками, что Куроо за последние месяцы тысячу раз был на волосок от смерти и что где-то там, за стальным забором, миру пришёл конец. Потому что здесь Бокуто Котаро, а когда он рядом, Куроо не страшны даже атомные бомбы. — Тебе придётся многое мне рассказать, — наконец предостерегает Бокуто, отсмеявшись, и тут Куроо даже не собирается с ним спорить. — Тебе тоже. Заговорщически подмигивая, Бокуто утягивается к Акааши и шёпотом спрашивает: — У нас есть бурбон? И Куроо, с удовольствием вслушиваясь в знакомо-осуждающее «Бокуто-сан…», не может удержаться от хмыканья и улыбки: несмотря на ироничное стечение обстоятельств, несмотря на Акааши и шестнадцать шрамов, в Фукуродани у него всё же получается почувствовать призрак дома — того, что он потерял вот уже несколько месяцев назад. В эту ночь Куроо впервые за долгое время ест настоящее мясо — овечье, как утверждает вездесущий Бокуто, успевший налить ему вытащенного откуда-то бурбона и всё время незаметно подливающий ещё. Они вчетвером сидят в столовой их с Акааши дома (Куроо до сих пор пробует абсурдное в условиях апокалипсиса слово, отказываясь верить в то, что такое вообще возможно), и Куроо честно, без утайки рассказывает обо всём, что им с Кеем довелось пережить за последние пару месяцев. Кей немногословен, налегает больше на мясо, чем на дружеские беседы, но в сторону Акааши косится с опаской; а тот лишь расслабленно щурится на подрагивающий огонёк свечей в подсвечниках и пьёт бурбон прямо из горла. Когда Куроо спрашивает Бокуто, чем они занимались все эти несколько месяцев — «Неужели только помидоры окучивали?», — Акааши прохладно хмыкает: — Завтра. Мы покажем всё завтра. — Но, Акааши!.. — тут же вскидывается Бокуто, и Акааши припечатывает: — Наши гости устали и хотят спать. — Тетсу не хочет спать. Тетсу, скажи ему. Слово «спать» действует как по щелчку — и Куроо тут же, не стесняясь, зевает во весь рот. Кей давным-давно дремлет в углу на кресле, и Акааши это явно замечает, слишком часто косится в ту сторону. С интересом, как замечает Куроо, не враждебно и даже не оценивающе. Ему просто любопытно. Любопытно, какого чёрта «волк-одиночка» явился к Бокуто с подростком на плечах? Куроо и сам задаётся этим вопросом. Но, проклятье. — Я бы и правда продался в рабство за мягкую кровать и здоровый сон, — признаёт он сквозь очередной зевок, и Бокуто поджимает губы: — Предатель. Он отворачивается и, воруя у Акааши бутылку (и проходясь пьяным поцелуем по его губам, но это Куроо игнорирует), решительно прикладывается к горлу. В итоге комнаты ему с Кеем выделяет Акааши — с тяжёлым вздохом и крайне измученным лицом, но выделяет. С полным подозрения взглядом Кей позволяет оставить себя одного в отдельной спальне в доме Бокуто, и Акааши походя его уверяет: — Нечего так трястись, наш дом — самое безопасное место во всей общине. — Я не трясусь, — фыркает Кей и вдруг прямо признаёт: — Я вам не доверяю. — Правильно, — кивает Акааши, к удивлению Куроо. — Недоверие помогает выживать. Спокойной ночи, Тсукишима. Куроо успевает махнуть ему рукой, прежде чем Акааши закрывает за ним дверь и возвращается в коридор. Его комната — соседняя, но Куроо всё равно чувствует себя слишком неуютно в целых двенадцати квадратных метрах, выделенных ему в личное пользование. Он лишь лениво приваливается к стенке и, хмыкая, окликает Акааши: — Вы называете себя общиной? — Не доросли до полноценного города, — Акааши почти рассеянно дёргает себя за горловину свитера. — Нас здесь около трёх сотен, это слишком мало, особенно учитывая, что люди прибывают, и каждому нужна еда. Утром сами увидите, думаю, Бокуто с удовольствием проведёт вам экскурсию. — И где будешь ты? — У меня… дела, — загадочно открещивается Акааши. Куроо уверен, что, когда он отворачивается, на его губах мелькает та самая трудноуловимая ухмылка, но разглядеть он ничего не успевает. И признаёт: — Не могу понять, кто здесь главный — Бокуто или ты. — Я, разумеется, — Акааши поднимает бровь. — Никто не думал смещать меня с поста лидера. Хотя Бокуто на эту роль подходит куда лучше. Он… воодушевляет. А я разве что запугиваю. — О да, это ты умеешь. Акааши мастерски отточенным жестом поднимает вторую бровь: — Всё ещё не простил меня? — Не знаю, — Куроо дёргано жмёт плечами. — Обычно тех, кого я не прощаю, я стараюсь убить, так что… Полагаю, ты свою вину искупил. Хотя бы тем, что уберёг Бокуто. На губах Акааши скользит что-то отдалённо похожее на расслабленную улыбку: — Рад слышать. Спокойной ночи, Куроо. И, не дав ему ни шанса ответить, Акааши разворачивается и скрывается где-то в другом крыле дома — там, по представлениям Куроо, их с Бокуто общая спальня. Куроо растерянно хмыкает ему вслед: Акааши Кейджи, определённо, порождение дьявола. С этими мыслями Куроо возвращается в комнату — вот только не к себе, а к Кею. Тот слегка вздрагивает от открывшейся двери, сидя на кровати с таким видом, будто не знает, что с ней делать. И Куроо, усмехаясь, миролюбиво подсказывает: — На этой штуке наслаждаются здоровым сном, Тсукки. Хочешь, покажу, как это делается? — Я умею спать, Куроо. Кей пропускает чистое одеяло между пальцев и с коротким выдохом откидывается на подушку. Бросив на него взгляд, Куроо отходит к окну: оттуда открывается вид на загон с овцами, о которых так увлечённо болтал за ужином Бокуто. Куроо не знает, откуда здесь взялись овцы, да ему и плевать, если честно. Тот простой факт, что Бокуто с Акааши создали безопасное место за столь короткий срок, сильно бьёт по его самолюбию. Возможно, останься он в Некоме — они бы сумели сделать то же самое. — Что думаешь обо всём этом? — зовёт Куроо Кея после минутного молчания. Почти слышно, как тот жмёт плечами: — Здесь нас хотя бы не убьёт толпа заражённых. На этом их короткая беседа заканчивается. Куроо не придумывает, что сказать ещё, только молча угукает, а Кей не горит желанием особо болтать. И наконец, когда Куроо уже собирается распрощаться и уйти, Кей вдруг окликает: — Куроо, — и, стоит тому повернуться, кусает губу. Видно, что этот вопрос он задавать не хочет, поэтому он неохотно бурчит в сторону: — Что у вас с… Акааши? Куроо пробирает на смех: — В плане личных отношений? Так далеко мы не заходили. — В плане твоих шрамов. — Оу. Куроо пересекает комнату и усаживается к Кею на кровать. Тот поджимает к себе колени, смотрит на Куроо исподлобья и с лёгким интересом в сонных глазах. А затем Куроо вздыхает и ностальгическим тоном протягивает: — Впервые мы столкнулись спустя всего пару недель после начала конца — просто встретились в лесу, это была чистая случайность, ты уже слышал об этом. Акааши был у Фукуродани за лидера, и он не был склонен доверять всяким незнакомцам вроде нас с Бокуто. Я пытался его переубедить, — Куроо показательно усмехается, — и сболтнул, что мы вроде как военные. Наша база была недалеко, и Акааши быстро понял, что мы можем доставить их туда — к оружию, припасам и другим полезным штукам. Уж не знаю, почему, но из нас двоих он выбрал меня — видимо, решил, что меня расколоть будет проще. — Действительно, — бормочет в сторону Кей, — интересно, почему. Куроо криво ухмыляется: — Акааши выглядел как чёртов дьявол. Если у меня и были какие-то неправильные мысли по его поводу, то первая пара часов с ним наедине расставила всё на свои места. Ему нужна была наша база, а я её отдавать не хотел, потому что знаю, что такие, как Фукуродани, делают с целым арсеналом огнестрела и взрывчатки. То, что Акааши творил… — Куроо задирает футболку на своих плечах и разворачивается к Кею спиной, хотя и без того знает, что на его светлые полоски кожи и зажившие рубцы поперёк спины Кей за их пару месяцев общения успел налюбоваться вдоволь, — в общем, было больно. Те двое суток он не давал мне еды, резал меня, жёг, душил, топил… Он мастер, — Куроо снова натягивает футболку и усмехается. — И, поверь, не хотел бы я ещё раз оказаться с Акааши Кейджи в одном подвале. — Но теперь вы друзья. Почему? — Иначе не выжили бы мы оба, — невесело смеётся Куроо. — На третий день, когда Акааши хотел взяться за Бокуто, я раскололся — сказал ему координаты. Бокуто был мне дороже, чем собственная жизнь, хотя измотан я был знатно. Мы пришли к… назовём это консенсусом. Провожаем их до базы, а взамен они защищают нас. Не буду вдаваться в подробности, просто скажу, что это было не лучшее путешествие в моей жизни. Я спасал от смерти Акааши, он — меня. И в итоге он перестал тыкать в нас с Бокуто пистолетом. Бокуто его вон, соблазнил. Видно, я ему со следами избиений, ожогов и порезов по вкусу не пришёлся. Куроо усмехается и, закидывая руки за голову, падает на сдвинутые колени Кея. Тот косится на чёрные вихры Куроо с недовольством и осторожно уточняет: — Акааши до всего этого тоже был… военным? — Военным врачом, — уточняет Куроо, — служил при полевых госпиталях где-то на севере. Так что он точно знает, где и как резать, чтобы наверняка. А ещё он умеет использовать любой попадающий ему в руки предмет в качестве оружия, так что… не приближайся к Акааши со спины, договорились? — А Бокуто? — Что — Бокуто? — Что он за человек? Не считая того, что твой лучший друг. Куроо слабо усмехается: — Этого вполне достаточно. Серьёзно, он мой лучший друг, и этим всё сказано. Если я не доверю ему свою жизнь, то я не могу доверять даже себе. Он столько раз вытаскивал меня… Я рассказывал о случае под Токио? — Тысячу раз, — бормочет Кей. — И ты не… ни разу не злился на него? За… — он неоднозначно хмыкает, — всё это? — За Акааши, — понимающе усмехается Куроо. — Не-а. Говорил же: если бы этот парень не пытал меня без малого полсотни часов, я бы и сам… Я доверял Бокуто. И знал, что Акааши, раз уж принял его в команду, позаботится о нём, что ни говори, а лидер он отличный. А Бокуто, в свою очередь, позаботится об Акааши. Без лучшего друга мне первые дни было тяжело, но у него же чувства, — Куроо хмыкает в потолок. — К тому же мне всегда было проще одному. Только произнеся это вслух, Куроо задумывается. Кей сидит на кровати рядом с ним, с пустым любопытством созерцая его макушку, а сам он — в лагере Фукуродани, среди толпы людей, с лучшим другом и его верным парнем под боком. Как-то «проще одному» в это не вписывается. И Кей, словно угадывая его мысли, вполголоса спрашивает: — И что дальше? Ты оставишь меня здесь и уйдёшь? Куроо нравится его предсказуемо пессимистичный настрой, потому что на такое он может ответить только: — Знаешь, что? Давай подумаем об этом завтра, — он хлопает Кея по колену и поднимается с его кровати. Проклятье, надо будет выяснить, есть ли здесь горячая вода и чистая одежда: даже если Куроо и уйдёт, он сделает это свежим и вымытым. У самой двери он оборачивается на Кея и дарит ему очаровательную улыбку: — Ночи, Тсукки. — Не зови меня так, — недовольно слышится в темноте, когда Куроо дует на свечу у выхода и закрывает за собой дверь. В своей комнате ему неуютно; Куроо понимает это, только проворочавшись на кровати с пару часов и сосчитав каждую трещинку на потолке. Ему непривычно чувствовать мягкий матрас, комфорт, тепло, безопасность. Знать, что с утра ему не придётся привычно брать в руки винтовку, проверять местоположение Кея, заниматься тем, что он делал всё это время, — выживать. Видимо, лагеря выживших — это действительно не его.