Как будто не настанет завтра

Утром Куроо не уходит. Утром его поднимает Бокуто. — Проснись и пой, Тетсу! — вопит он, и на периферии ещё сонный Куроо слышит, как ударяется о стену распахнутая дверь. — Идём, я приберёг тебе завтрак! Куроо реагирует на шум привычно: сначала проверяет наличие под подушкой пистолета, затем панически хватается за одеяло, когда до него доходит, что в изголовье пусто, и лишь потом понимает, что сидит на кровати. В комнате. А рядом — Бокуто. — Боже, — убито шепчет Куроо, падая обратно на подушку. Бокуто понимающе хмыкает над ухом: — Рефлексы, да? Я сам до сих пор так же вскакиваю. Поднимайся, если похмелье не оказалось сильнее тебя, и приветствуй чудесный новый день. — Дай мне только встать, и я тебе наваляю, — стонет Куроо вполголоса, прикрывая веки ладонью. Вставать не хочется. Ложное чувство безопасности перерастает в настоящее, и Куроо только сейчас понимает, что здесь ему не придётся всюду таскать за собой пушку и нервно озираться на предмет новой угрозы из-за спины. Потому что здесь всего две угрозы — расстроенный Бокуто и Акааши Кейджи. Просто Акааши Кейджи. Бокуто выделяет Куроо одну из своих толстовок — Куроо определяет это, когда на его плечах она виснет мешком. Выданные джинсы не желают сходиться на бёдрах, и на вопрос Куроо Бокуто неразборчиво мямлит что-то об одежде, которую хватал из общего комода не глядя. В джинсы Акааши Куроо больше влезть не пытается, просто натягивает свои. А когда Бокуто говорит, что у них есть горячая вода, Куроо готов полюбить его ещё больше. — Мы фильтруем её кучу раз перед тем, как пустить по трубам, — кричит Бокуто из-за запертой двери, где Куроо оккупирует ванную на ближайшую вечность. — И нагреваем с помощью котлов! Так что не волнуйся, она не заразная, но лучше экономь, хотя я понимаю, что ты зубы не чистил уже лет двести, но это всё равно тебя не оправдывает и… — Я сейчас начну петь, — угрожающе булькает Куроо пузырьками зубной пасты, и Бокуто тут же затыкается. О Кее Куроо вспоминает уже потом, когда Бокуто отводит его вниз по лестнице в столовую и, восторженно кудахча что-то о собственных аграрных успехах, ставит на стол пару тарелок с мясом и свежеструганные огурцы. Куроо набрасывается на еду так, словно Бокуто собирается кормить его на убой. А потом, чавкая, спрашивает: — А где Тсукки? — Акааши увёл его, — хмыкает Бокуто над своей тарелкой. — Он проснулся раньше тебя, бродил тут, ещё и меня напугал — ненавижу, когда подкрадываются со спины. Да ещё и с пистолетами. — Он взял пистолеты? — Ага, целых два, — Бокуто пихает в рот мясо, пока Куроо давит гордую ухмылку худшего отца года. — Сказал, что гулял. Акааши забрал пистолеты — мол, с оружием по дому «гулять» не принято — и повёл на обзорную экскурсию. Поручил его кому-то, кажется, Конохе, и пошёл по делам, — Бокуто вдруг обретает задумчивый вид, но тему не развивает. — Доедай, я тоже тебе здесь всё покажу. Однако теперь Куроо кусок в горло не лезет. Мысли о Кее, стреляющем по-македонски, и Акааши со своими загадочными делами не идут у него из головы. Кей, может, и подозрительный, это первое, чему его учил Куроо в местной школе джунглей, но здесь-то такая излишняя щепетильность без толку. Кому он что пытается доказать? За этими мыслями Куроо кое-как расправляется с завтраком, и Бокуто выталкивает его из дома на улицу. При свете дня миниатюрный город за стальным забором, не считая постапокалиптических условий, выглядит… вполне себе уютно. Ровные ряды домов, местами испещрённые полинялыми граффити, за домами — вспаханные поля и огромные теплицы. Пока Бокуто ведёт Куроо куда-то по улице, попутно болтая о том, кто где живёт, Куроо мало слушает — просто смотрит. Им попадаются военные караульные, бродящие по тротуарам, пара урчащих моторами машин (Бокуто неоднозначно бормочет что-то о слитых бензобаках), мужчины, женщины, дети, даже пара собак и одна сидящая где-то вдалеке кошка. Бокуто рассказывает, что у них функционирует школа, больница, магазин, в котором в ходу талоны, полученные за работу… — И всем этим заправляет Акааши? — наконец не выдерживает Куроо. Бокуто жмёт плечами: — Формально да, на деле же… почти я. Мы организуем вылазки в город, который неподалёку, добываем припасы, ищем выживших и доставляем их сюда. Забор постоянно приходится подвигать и зачищать новые дома, так что когда-нибудь Акааши надеется взять тот город — целиком. Мы создадим безопасное место для того, чтобы жить, понимаешь, Тетсу? Нормально жить. Как раньше. Куроо отделывается скорбным хмыканьем и чешет в затылке. Бокуто смотрит на него неоднозначно — этот раньше-ты-так-не-делал-взгляд угадывается по разлёту бровей с первой же секунды, и Куроо сдаётся: — А дальше что? Осесть, завести семью, продолжить род, чтобы человечество не вымерло окончательно? — Я думал, тебе понравится. — Я не говорю, что мне не нравится, — Куроо чешет в затылке с удвоённым усердием. Он сам не знает, что ему нравится, а что нет. Вдобавок вспоминается Кей со своей утренней македонской вылазкой, и Куроо сжимает зубы. — Я просто… Бо, мы почти ничего не знаем об этом чёртовом вирусе. А без этого никакой отвоёванный город не поможет: нам надо выяснять… — Туда мы и идём, — Бокуто вдруг хитро щурится. — Вперёд. Покажу тебе моё любимое. «Любимым» оказывается приземистое одноэтажное здание, оборудованное под местную больницу. Бокуто ведёт его по узким, неосвещённым коридорчикам к бетонной лестнице вниз, в темноту, и чем дальше, тем холоднее, страннее и подозрительнее. Они останавливаются перед железной дверью с кривой ручной надписью «Осторожно! Карантин» и нарисованным маркером знаком биологической опасности. Бокуто оборачивается на Куроо через плечо и азбукой Морзе с плутоватой улыбкой выстукивает на двери 1205. — Ты оценишь, — заверяет он, когда тяжёлый металл с грохотом и скрипом отъезжает в сторону. В нос Куроо ударяет странный запах — тухлятина в сочетании с аптечными медикаментами. Он закашливается, прикрывая рот рукой, сипит какое-то ругательство, а Бокуто оживлённо подталкивает его сквозь пластиковые занавески в комнату. Та, как успевает различить Куроо, освещена ярко — притороченные к потолку карманные шахтёрские фонари светят на полную, выхватывая из темноты огромное пространство, которое раньше, видимо, было моргом. Сейчас же здесь стоит ряд столов с разноцветными пробирками, колбами и мензурками, за которыми работают люди в лабораторных халатах. И среди них — — Акааши! — громко зовёт Бокуто через весь зал… лаборатории? Морга? Куроо не знает, что это, но кое-какие смутные догадки посещают его, стоит от одного стола отвернуться знакомой кудрявой голове в грязно-белом халате. Подол запачкан старыми бурыми пятнами, но Куроо от души надеется, что это кетчуп. Акааши возвращает на место мензурку, в которой до этого что-то долго отмерял, и идёт к ним, на ходу стягивая латексные перчатки. Бокуто привычно — это видно по его глазам и выражению лица Акааши — и смазанно целует его в губы и, когда тактично отвернувшийся Куроо возвращает к ним взгляд, говорит: — Я тут провожу Куроо обзорную экскурсию, решили заглянуть. Акааши смотрит на Куроо и даже не меняется в лице. Ничем не показывает, что вчерашнего разговора не было. Как не было и двух суток пыток, и месяца совместной работы. Смотрит как на интересный подопытный объект. — Как спалось? — наконец спрашивает он, и Куроо тонко хмыкает: — Очевидно, лучше, чем вам. Бо сказал, что Тсукки доставил немало проблем. — Он подросток, — легко пожимает плечами Акааши. — И уже научен никому не доверять, за это спасибо обстоятельствам. Здесь ему нечего бояться. И не только ему, — он скользит по Куроо странным взглядом, будто уже сделал из его поведения какие-то одному ему известные выводы, и раньше, чем Куроо открывает рот, хрустит костяшками пальцев. — Ладно. Идёмте, я покажу, чем мы здесь занимаемся. Акааши ведёт их вглубь холодного зала, минуя рабочие столы, и запах трупного разложения только усиливается. Бокуто морщится: ему явно не нравится; Акааши же просто плывёт мимо других белых халатов, островок спокойствия и невозмутимости в море постапокалиптического хаоса. — Здесь мы стараемся выяснить больше о вирусе, — негромко произносит Акааши, пока они идут к дальней двери в конце зала. — Ставим эксперименты и выявляем различные аспекты, собираем штаммы и пытаемся проводить исследования. Разумеется, наши ресурсы и… умы слегка ограничены: я полевой врач, остальные здесь — те, кто раньше были генетиками, радиологами и прочее в таком же духе. Коноха — бывший биохимик, именно он помогает нам больше других. Акааши указывает на светло-русую макушку за одним из столов, и Куроо тут же спрашивает: — Где тогда Тсукки? — Спокойно, за ворота его всё равно никто не выпустит. А два его пистолета, карманный нож, кастет, вывинченный из кровати шуруп и содранная с окна ручка у меня, — сохраняя нейтральное выражение лица, Акааши хлопает себя по поясу халата, в карманах которого явно есть что-то опаснее разноцветных пробирок. — Ты неплохо обучил его, Куроо. — Мне было от кого учиться самому, — вяло смеётся тот. А Бокуто вдруг ехидно интересуется: — С чего ты вообще занялся каким-то… Договорить он не успевает: Акааши открывает перед ними дверь в конце зала, и Куроо давится от трупного запаха во второй раз. Потому что в новой комнате — тёмной, маленькой и тесной — оказывается десяток разлагающихся тел. Живых разлагающихся тел. — Что это? — хрипит Куроо, глядя на то, как в полумраке шевелятся серые, подёрнутые некрозом конечности и слабо вращаются впалые глазницы. — Я же сказал, — невозмутимо отзывается Акааши, — нам нужны были эксперименты. Эксперимент предполагает наличие… образцов. В наших условиях их не так трудно достать. Куроо вглядывается в темноту: десятки белых лиц с мёртвыми зрачками, прикованные и привязанные к стене, смотрят прямо на него и вяло клацают почти отвалившимися челюстями. Бокуто отворачивается: ему такое видеть явно не по себе, Акааши же только усмехается и выразительно захлопывает дверь. Куроо от запаха мутит. — Вы отлавливаете заражённых? — наконец сипит он, промаргиваясь; в глазах от аромата стоят бледные слёзы. — И ставите опыты? — Рассказать, что мы выяснили? — вместо ответа поднимает бровь Акааши, возвращаясь к своему столу. Бокуто плетётся за ним, молча и сосредоточенно считая свои сплетённые в замок пальцы, Куроо же просто не находит в себе силы ответить, только что-то мычит и усаживается на край стола. Акааши морщится, но отворачивается. — Тсукишиме я рассказал и показал то же самое, — наконец прохладно говорит он, глядя, кажется, прицельно на Куроо с намерением прожечь у него в груди дыру. — Мы отлавливаем заражённых вот уже почти три месяца и за это время выяснили очень многое о природе вируса. — Например, что им можно заразиться через питьевую воду, — подаёт голос Бокуто, — некрозные ткани, кровь, слюну… — Они умирают, — подхватывает Акааши. — Так же, как и мы, только в разы медленнее. Ткань, подвергнувшаяся некрозу, — это не побочный эффект или последствия якобы «смерти», как мы думали, это их способ поддерживать жизнедеятельность. Заражённые будто… — Акааши хмурится, явно стараясь специально для Куроо придумать самую неприятную ассоциацию, — варят заживо самих себя. И используют собственные органические остатки для того, чтобы оставаться… — Заражёнными, — траурным хмыканьем подсказывает Бокуто. — Процесс инфицирования происходит крайне быстро. Вирусу нужно около пары часов, чтобы распространиться по всему телу и заместить здоровые клетки, но всё дело в том, что его инкубационный период для каждого человека совершенно разный. — Иммунитет? — неуверенно предполагает Куроо, и Акааши пожимает плечами: — Похоже, что главная причина именно в нём. Распространившись, вирус может будто впасть в спячку, и мы даже не знаем, как надолго, а может «активироваться» уже через минуту. Сначала страдают мышечная память и мелкая моторика, потом нарушается чувство пространства, органы восприятия путаются и меняются, мозг не работает в полную силу. Ухудшается память — как кратковременная, так и длительная. Затем умственная деятельность притупляется и замедляется, пока не остаются животные инстинкты. Затем некроз. И, наконец, когда ткани в организме истощатся, наступит окончательная смерть. Но… — Это очень долгий процесс, — снова вмешивается Бокуто. — Мы подсчитали, что на полное уничтожение уйдёт около… трёх десятков лет? — Примерно, — вздыхает Акааши. — А самое главное — даже после смерти нынешнего поколения, пусть альфа, вирус не вымрет, и возникнет опасность ещё одного заражения. Появится поколение бета, и всё повторится заново. Акааши кусает губу, показывая тем самым, что сказал всё, что собирался, Бокуто понуро опускает плечи, а Куроо растерянно поглаживает поверхность какой-то мензурки у себя под рукой и молчит. — И какой из этого выход, вы выяснили? — наконец прямолинейно спрашивает он. Бокуто болезненно-горько хмыкает: — Акааши пытается создать что-то, что сможет убить вирус. Но без нормальной лаборатории и, как минимум, опытных вирусологов… нам ничего не светит. — Мы что-нибудь придумаем, — скорее для Бокуто, чем для себя или Куроо, бормочет Акааши. — Мы обязаны. Иначе… — Только не вслух, — просит Бокуто. Акааши давит мягкую улыбку в зародыше и кивает: — В любом случае, то, что мы уже сумели выяснить, — это неплохой шаг вперёд. Возможно, в дальнейшем у нас получится что-то ещё, пока мы можем только пытаться. Нам пригодилась бы любая помощь. Акааши и Бокуто вдруг смотрят на Куроо с поразительным единодушием и — кто бы мог подумать — надеждой в глазах: у одного едва теплящейся на глубине холодной радужки, у второго сверкающей чуть ли не внутри огромного зрачка. И Куроо понимает, что явнее намёка и не придумаешь. — Я поговорю с Тсукки, — наконец разводит руками он, хотя морально сдался ещё на горячей воде и возможности почистить зубы. — Ему нужно было безопасное место. Если он согласится остаться — я тоже остаюсь. Но звук, с которым он отбивает пять Бокуто, почему-то кажется ему захлопывающейся крышкой гроба. Кея он находит через несколько долгих часов, когда Бокуто наконец отпускает его. Знакомая светлая макушка мелькает среди мёрзнущих зимних яблонь, и Куроо, приваливаясь к шероховатому стволу одной из них с другого бока, тянет куда-то вниз: — То, что ты сделал сегодня утром, было опрометчиво и глупо. Он не видит лица Кея, но по голосу угадывается явное раздражение: — Ты сам учил меня никому и ничему не доверять. — Бокуто — мой лучший друг. — А его парень пытал тебя двое суток. Куроо прикусывает кончик языка — на это ему возразить нечего. Кей молчит, поправляя грязные стёкла очков, и продолжает сидеть на холодной земле, простодушно пялясь на пожухлую траву перед собой. Когда Куроо наконец со смешком понимает: — Мы что, ссоримся? — Кей его уже не слушает. Куроо выжидает паузу и ровным, бархатным голосом доводит до его сведения: — Если здесь ты будешь кидаться на людей с пистолетами, мы поищем другое место, которое придётся по вкусу твоему склочному характеру. Кей наконец поднимает на него хоть каплю заинтересованный взгляд: — Мы остаёмся? — Если ты этого хочешь, — не кривит душой Куроо. Лагеря выживших — определённо не его, но ради безопасности Кея он, так уж и быть, вынесет отвратительно скучную и безопасную тепличную жизнь за стальным забором. К тому же неподалёку есть город, есть Бокуто — навыки Куроо здесь пригодятся. А потом… кто знает. Вдруг среди выживших есть девчонки, которым по вкусу как раз типаж Куроо, тогда можно осесть здесь, завести семью, взглянуть на собственных детей… «Тсукки, пожалуйста, скажи нет», — мысленно просит Куроо. Но Кей говорит только: — Тогда остаёмся. И Куроо с натянутой улыбкой кивает.