Как будто не настанет завтра

Эта зима и следующая за ней мягкая весна выдаются не самыми худшими в жизни Куроо. Стальной забор разрастается ещё на километр в диаметре, Бокуто доволен, Кей привыкает к аграрным роскошествам, Куроо попросту скучно. Частые вылазки в город за припасами, заражёнными и выжившими почти не спасают, и Куроо сам считает себя извращенцем за мысли о том, что «раньше было лучше». Они с Бокуто (часто в компании Акааши, реже — Кея) сопровождают каждую боевую миссию тупыми пари в духе «спорим, ты не сможешь провернуть хэдшот с такого расстояния», Куроо действительно нравится видеть рядом друга и знать, что он прикрывает ему спину, но проведённая в раздрае зима отдаётся чешущимися пальцами схватиться за оружие не для того, чтобы доказать Бокуто собственную ловкость, а для того, чтобы хоть раз действительно постоять за свою жизнь. Вылазки в город — это просто детские сказки по сравнению с выживанием за забором каких-то полгода назад. И Куроо не хватает этого адреналина почти так же сильно, как нормального мороженого, бутербродов с сыром, хорошего секса и прочих радостей жизни до конца света. Он ищет любой повод сбежать за стальные стены, а не сбегает лишь по двум причинам. Раз — он пообещал Кею, а этот парень до сих пор не может нормально постоять за себя; два — в том, что они делают, действительно есть хоть какая-то надежда на спасение человечества, а Куроо ведь не эгоист. Число выживших разрастается до девятисот, и эта цифра кажется чем-то ненормальным. Куроо лично вытаскивает из-под завалов в городе Терушиму Юджи, который с тех пор устраивает им диверсии, Бокуто спасает Иваизуми Хаджиме, а следом за ним откуда-то из-под земли возникает Ойкава со своей мелкой бандой. Его старшая сестра со степенью в области органической химии вполне мила, его подельники отвратительны, а его племянник углядывает в Кее родственную душу и всюду таскается за ним. Почему в Кее, Куроо не знает, но однажды видит, как тот во время одной из миссий прячет в своём рюкзаке найденную в заброшенной квартире игрушечную машинку. Он подтрунивает над этим ещё около недели, пока Кей не задвигает ему кулаком по крайне болезненному месту. Рукопашным схваткам его обучают попеременно Куроо и Бокуто, и Кей теперь до отвратительного в этом хорош. За восемь месяцев знакомства с Куроо он вытягивается ещё выше и почти нагоняет его, макушкой доставая до линии лба, растёт и его самоуверенность, и процент циничности, и нелюдимость. С таким учителем, как Куроо, другого ожидать и не приходится, хотя Бокуто всё время заверял его, что он испортит любого, но Кей — особенный случай. Кея получается воспитывать, только когда он сам этого хочет. На миссиях Куроо продолжает исправно рисовать одноглазых котов — Кей находит его только по этим угольным меткам на стенах домов, канализационных люках и дверях подвалов. Они разделяются, а затем встречаются снова, и каждый раз Куроо знает, что ему не о чем беспокоиться, потому что он отыщет Кея, неважно, сколько времени пройдёт. И пока с особо опасных вылазок их возвращается всё меньше, Куроо не чувствует для них обоих ни малейшей опасности. Но однажды Кей, стоит им оказаться на крыше одного из бизнес-центров отрезанными от остальной группы, прямо говорит: — Что-то происходит. Он устанавливает у парапета снайперскую винтовку, пока Куроо прочищает собственный пистолет, и, судя по его тону, на этот раз, в отличие от сотни предыдущих, надеется на ответ. — Где? — В лагере, — не отрываясь от налаживания прицела, Кей хмуро проводит тыльной стороной ладони по губам. Куроо смотрит на него во все глаза, почему-то уже привычно ощущая желание закурить — тяга при виде Кея почти непреодолимая. — Люди куда-то исчезают. Куроо становится почти смешно: — Что ты имеешь в виду? — Мы приводим всё новых выживших, — Кей свободно жмёт плечами, но видно, что этот факт беспокоит его уже давно, — а они… исчезают. Я считал. С осени с учётом всех выживших община должна была вырасти до тысячи, а нас от силы девятьсот. Хмурясь, Куроо возвращает пистолет в кобуру и машинально тянется за сигаретой в кармане. — Кто-то погибает на миссиях, — наконец говорит он. — Ты не думал об этом? — Больше сотни человек? — Кто-то уходит или умирает… — Старики и одиночки, — Кей сводит брови и жёстко, чеканя каждое слово, бросает: — Мы приводим всех. Калек, больных, тех, кто не может ничего делать. Однако у Акааши на счету любая рабочая сила: каждый либо трудится на поле, либо участвует в миссиях, либо помогает в его лаборатории. Куроо щёлкает зажигалкой и оглядывает крышу, на которой они стоят — серое, пустынное, выжженное давним солнцем место. В дальнем углу лежит сгоревший и иссушённый труп, которого в их прошлую вылазку не было — ещё один человек, не сумевший вовремя спастись. А может, кто-то из старой команды. Пустынные крыши, где их никто не может подслушать, — лучшее место для таких разговоров. И Кей наверняка это понимает. — К чему ты клонишь? — наконец прямо спрашивает Куроо, выпуская дым. — Подумай, — милосердно предлагает Кей, хмурясь от бледного осеннего солнца. — В общине нет никого бесполезного — с точки зрения Акааши и Бокуто. В лабораторию ещё весной перестали пускать людей, там круглые сутки стоит охрана. Что можно охранять — разработанные препараты? Штамм вируса? — Кто знает, что творится у Акааши в голове. Куроо бы не солгал, если бы сказал, что ему не нравится, куда идёт их разговор. — Думаю, — холодно продолжает Кей, распрямляясь, — каждого пропавшего мы найдём именно там. Снайперская винтовка чёрным металлическим дулом блестит под его рукой. Кей смотрит прямо, почти обвинительно, как будто Куроо лично в чём-то виноват. А Куроо на этой крыше вдруг чувствует себя так, словно уже падает. — Ты намекаешь на то, что Акааши… делает что-то с выжившими? — Куроо пробирает на сухой, прокуренный смешок. — Да ну. Это бред. Зачем ему это? — Он изучает вирус. Будь я на его месте, я бы так и поступил — заражал тех, кто не может предоставить ничего полезного, кого не хватятся, если что… — Даже если так, — перебивает его Куроо, — Тсукки, Акааши прежде всего — военный. Он заботится о том, чтобы выжили все. И здесь я его понимаю. Если он найдёт лекарство от вируса, то плевать, каким способом, главное, что он это сделает. Кей мнётся; ему явно не по себе. А затем он поднимает винтовку и, проходясь пальцами по начищенному стволу, направляет дуло прямо на Куроо. Тот давится никотиновым дымом: — Пристрелить меня решил? — Если я сейчас, — Кей невозмутимо опускает винтовку чуть ниже, и Куроо кожей чувствует, как левое колено, куда смотрит прицел, заходится фантомной болью, — нажму на спуск и раздроблю тебе коленную чашечку, а потом верну в лагерь, ты окажешься бесполезен. В вылазках участвовать не сможешь, полевые работы — тоже не твоё. Что ты скажешь, когда Акааши снова запрёт тебя в подвале? Только на этот раз не для того, чтобы пытать, а чтобы вживить в твоё тело чёртов вирус. Колено почти болезненно сводит. Куроо неотрывно смотрит на Кея со снайперской винтовкой в руках, сигарета тлеет в пальцах, и пепел падает на бетонную крышу. Куроо холодно и жарко одновременно, а ещё почему-то до безобразного отвратительно. — Ты готов прострелить мне колено, чтобы проверить свою теорию? — смеётся он. — Мы полгода живём под их защитой, а ты, оказывается, как не верил им с самого первого дня, так не веришь и до сих пор, — Кей молчит, только вызывающе щурится, и Куроо хмыкает: — Мне ты хотя бы веришь? — В некоторых вопросах, — Кей стискивает ствол винтовки, — я верю только себе. И ослабляет хватку. Прицел смещается куда-то в пол, и Кей, напоследок посылая в Куроо выразительный взгляд, отворачивается. Куроо от вида его спины делается в разы хуже; сосущее чувство где-то во внутренностях никуда не пропадает, напротив, почему-то становится только острее. — Тсукки, — зовёт его Куроо наконец охриплым от сигарет голосом, — только не делай глупостей. Откуда вообще такая паранойя? — Ты знаешь меня, — откликается его напряжённая спина. Кей просто ставит перед фактом, не больше. — Знаешь, что у меня не бывает паранойи. И я бы не стал ничего говорить, не будь я уверен, — и, холодно сверкнув взглядом из-за плеча, припечатывает: — А твоё слепое доверие лучшему другу нас обоих погубит. До конца миссии, пока Куроо не получает от Бокуто сигнал по рации об их отходе, он не говорит больше ни слова. В лагерь Куроо возвращается со смешанными чувствами: с одной стороны, Кей действительно не склонен к поспешным выводам, с другой… Куроо не нравятся резкие повороты в сторону необдуманных решений, Куроо не нравится их неспокойная жизнь, и Куроо охотно вернулся бы в те времена, когда ему надо было заботиться только о собственном выживании. Вот только Кей никуда не девается и не денется. Проклятье. Этой ночью Куроо долго не может уснуть — ворочается на своей кровати, сводит зубы и кусает костяшки пальцев, пока в голове крутятся слова Кея: «Что ты скажешь, когда Акааши снова запрёт тебя в подвале? Чтобы вживить в твоё тело чёртов вирус». Акааши на такое не способен. Бокуто бы узнал. Но понял бы? И в тот момент, когда Куроо пытается для себя ответить на этот вопрос, на улице зажигаются фонари. Куроо хмурится: в такое время лагерь должен спать, разве что если к забору не пожаловала партия выживших. Он встаёт и, подтягивая пижамные штаны Бокуто, выглядывает за окно наружу. Отсюда открывается вид на главную улицу, по которой Акааши вёл их с Кеем в самый первый день, а ещё — на госпиталь вдалеке, и там что-то происходит. Куроо подслеповато щурится, но видит только мечущиеся тени и бегущих ко входу охранников. И силуэт, отделяющийся от стены внизу, силуэт, который Куроо узнал бы с закрытыми глазами даже не слыша звука шагов — к госпиталю идёт сам Акааши с пистолетами наготове. Куроо выбирает между любопытством и здоровым сном ровно две секунды. Однако когда он спускается вниз, припомнив все навыки зашнуровывания ботинок на скорость, в кресле в гостиной его встречает хмурый и сонный Бокуто. — Что там? — спрашивает Куроо, кивая на дверь, и Бокуто жмёт плечами: — Не знаю. Акааши пошёл разбираться. Кажется, кто-то пытался влезть в карантинную зону. Куроо поднимает бровь, уверенный, что ослышался, но сурово сведённые губы Бокуто говорят сами за себя. Если кто и знает мимику Бокуто лучше всех в этом месте, то это Куроо — и, может быть, самую чуточку Акааши. Поэтому Куроо спрашивает только: — Ты не пойдёшь проверить? — Акааши справится, — в голосе Бокуто стальная уверенность. — Ладно, тогда я схожу. — У тебя недостаточно полномочий. — Извини? Бокуто нагоняет его у самой двери, кладёт тяжёлую руку на плечо и смотрит странно — виновато и напряжённо. Куроо хватает одного взгляда на него, чтобы вспомнить всю их военную подготовку последних десяти лет, все усиленные тренировки и спарринги на спор за право съесть двойную порцию вечернего пайка. — Я сказал, что у тебя недостаточно полномочий, — негромко повторяет Бокуто. — Там карантинная зона. Не соваться туда — прямой приказ. Кто бы его ни нарушил, я ему не завидую, а сейчас его собираешься нарушить ты? Куроо издаёт нервный смешок и сбрасывает руку Бокуто с плеча: — Будет тебе, Бо, я же только взгляну… — Куроо, — Бокуто смотрит сурово, без намёка на шутку, — оставайся здесь. Это тоже приказ. Куроо сказал бы ему много всего интересного, начиная с того, что они равны по званию, если Бокуто вздумалось покомандовать, и заканчивая тем, что Куроо не подписывался на выполнение ничьих приказов, когда оставался здесь, но ссориться с Бокуто ему откровенно не хочется — и он отворачивается. — Страшные ты иногда рожи корчишь, — бросает он себе за спину, пересекая гостиную, и Бокуто, к его удовлетворению, с явным облегчением смеётся: — Извини. Просто… не надо туда лезть, ладно? Акааши очень печётся о своих исследованиях. К госпиталю вообще лучше не подходить, если только ты не умираешь. Куроо кивает и усаживается в кресло у окна. Возле здания всё ещё горят фонари, но охрана расходится, и Куроо вдруг вспоминает их с Кеем разговор на дневной миссии. Вспоминает чёрное дуло снайперской винтовки, направленное прямо на него, сжатые в тонкую полоску губы Кея и его слова — о том, что он бы молчал, если бы не был уверен. И стоит ему вспомнить Кея, как дверь распахивается, и Акааши втаскивает его внутрь. Вернее, не втаскивает — Куроо трудно представить, чтобы Акааши тащил кого-то за ворот. Акааши Кея конвоирует под прицелом пистолета. Взгляд у него холодный и жёсткий, и на памяти Куроо Акааши после таких взглядов доставал откуда-то из тёмного угла нож или верёвку. Он невозмутимо захлопывает дверь, подталкивает Кея пистолетом в гостиную, под пятно света под потолком, и говорит только: — Идиот. Куроо во все глаза смотрит на Кея. Щёки у того предательски розовеют, но явно не от девчачьего смущения — Кей злится. Злится до побелевших костяшек пальцев, нахмуренного лба и распрямлённой, как палка, спины. Потому что такой Кей будет стоять со стальным прутом в позвоночнике, но даже плечи не опустит — очень уж для этого гордый. А ещё взгляд у него из-за стёкол очков — Куроо изучил все его взгляды слишком хорошо, и этот взгляд он знает. Этот невыносимый «я-всё-равно-прав» взгляд. Акааши прокручивает на пальце пистолет, смотрит на застывших Куроо с Бокуто так, будто впервые их видит, и откладывает оружие на книжную полку. А потом цедит: — Пробрался мимо охраны во время смены караульных постов. Взломал замок на двери. Влез в карантинную зону. Если бы он подхватил вирус, я бы пристрелил его прямо на пороге. Крылья носа у Кея гневно раздуваются, в горле явно клокочет целая тирада из слов, которые он даже выдавить из себя не может. Акааши обходит его по кругу, заглядывает прямо в глаза и припечатывает: — Тебе запрещено выходить за ворота и участвовать в любых миссиях в городе. Давно надо было это сделать, от подростка нечего ожидать чего-то другого. С завтрашнего дня будешь делать то же, что все остальные, — я отдам тебя Ушиджиме, может, он отправит тебя окучивать помидоры или кормить овец. Мне плевать. Кей упрямо вздёргивает подбородок и спрашивает только: — Как надолго? — Пока мне не доложат о твоей смерти, — Кей вздрагивает: настолько безразлично звучит Акааши. — Будь это любой другой, я бы вытолкал его за ворота, дал ровно две минуты, после чего приказал бы охране стрелять на поражение. Всё ясно? Куроо вздыхает. Надрывно и громко. Кей бросает на него странный взгляд, полный превосходства и гордой обиды, но вместо того, чтобы ответить «Ясно» и не испытывать терпение Акааши, в его горле клокочет: — Чем же я такой особенный? Акааши вдруг почему-то смотрит на Куроо — на долю секунды, но Куроо всё равно кажется, что этой доли Акааши хватает, чтобы полностью просканировать его до самых костей. И, будто удовлетворившись результатом, Акааши награждает Кея лёгким толчком в грудь: — Догадайся, — и проходит мимо. — Бокуто-сан, идёмте спать, надеюсь, до утра происшествий не будет. Куроо… — он снова смотрит на Куроо так, словно удивлён тем, что он ещё здесь. — Потуши свет. Бокуто виновато жмёт плечами в адрес Куроо, и тому это кажется крайне небрежными соболезнованиями. Они с Акааши поднимаются по лестнице и исчезают наверху; слышно, как хлопает дверь. Слышно, как в тишине прерывисто дышит Кей, и Куроо его окликает: — Эй, Тсукки, ну и что это… Но Кей молча проходит мимо него, будто нарочно задевает плечом, и Куроо тянет на смешок от того, что долговязый пятнадцатилетний юнец только что попытался врезать тридцатилетнему армейцу. Кей ставит ногу на скрипнувшую ступеньку, но оборачивается и в лоб спрашивает: — Помнишь Киндаичи? Мы вытащили его из-под завалов в автомобильном тоннеле в прошлом месяце. Ты сам помогал ему освободить ногу, говорил, что будет чудом, если он научится ходить заново. Куроо хмурится: — Помню. И что с того? Кей мнётся. Кидает быстрый взгляд наверх — как будто Акааши ещё стоит на лестнице с пистолетом, готовый открыть огонь за любое неверное слово. А потом злобно цедит: — Я видел его. Там. Куроо запоздало хватает воздух губами. Кей смотрит на него с лёгкой ухмылкой, и наказание Акааши его будто бы вообще не волнует — разумеется. Потому что он доказал свою правоту. Полез на самую охраняемую территорию в месте, которое ещё чуть-чуть — и Куроо назвал бы домом. — Можешь мне не верить, — продолжает Кей. — Он бы и правда пристрелил меня, если бы не знал, что ты взбунтуешься. А я не собираюсь кормить овец и окучивать помидоры до конца жизни, — и, разворачиваясь на лестнице, добивает Куроо простым: — Я вообще не собираюсь здесь оставаться. Не хочу стать следующим подопытным кроликом. И, перешагивая через две ступеньки сразу, поднимается по лестнице. Куроо слышит, как хлопает дверь его спальни. Он ругается сквозь зубы, затем ещё раз, громче. Взгляд цепляется за окно: возле госпиталя тушат фонари, а внутри, как доказал Тсукишима, мать его, Кей, за закрытыми дверьми с меткой биологической опасности, Акааши ставит опыты на людях, которых они спасают с заражённых территорий — иногда ценой собственных жизней. Спасают, чтобы затем обречь на кое-что похуже смерти. Куроо тушит лампу и поднимается по лестнице. За дверью Бокуто и Акааши — темнота, в спальне Кея горит приглушённый свет и слышится возня. Куроо стучит туда костяшками пальцев; в ответ тишина. Куроо стучит громче, зовёт Кея по имени, и получает только презрительное фырканье за дверью. — Тсукки, — говорит Куроо, не сомневаясь, что тот слышит каждое слово, — если ты не откроешь, я её вышибу. Видимо, они оба знают, что Куроо не в настроении шутить, потому что уже через секунду слышится щелчок замка. Куроо толкает дверь: Кей сидит на своей кровати, как подросток, уличённый в хранении травки, у его ног — старый, пыльный рюкзак Куроо, из которого торчит кобура пистолета. — Акааши тебя не выгнал, — говорит Куроо, ногой захлопывая за собой дверь, — так что ты решил уйти сам? Не по душе копаться в земле на благо общества? Кей морщится: — Избавь меня от этого «блага общества». Когда ты так говоришь, становишься похож на недоделанную Деву Марию. — Я просто самый добрый… — Куроо, — глаза Кея злобно поблёскивают из-под очков, — тебе правда наплевать? — На то, что ты уходишь? — Куроо поддевает носком его рюкзак и садится на кровать рядом. Кей от такого соседства тут же сдвигается на противоположный край. — Я бы даже поспорил с Бокуто на то, сколько ты там протянешь в одиночку. И то, что на этот раз у тебя вместо грабель пистолет и сносные знания о том, что бить надо по яйцам, ничего не меняет. — Я выживал на миссиях и без твоей помощи… — возражает было Кей, но Куроо огрызается: — Заткнись и слушай, что я тебе скажу. Ты думаешь, что ты самый умный и знаешь больше всех остальных. Ты думаешь, что апокалипсис — это твой личный сериал, и ты в нём главный герой, а главные герои никогда не умирают, но без меня, Тсукки, — Куроо на этом сводит зубы, — без Бокуто, без Акааши — и не смотри на меня так, он действительно имел право тебя пристрелить — ты не проживёшь там и недели при самом оптимистичном раскладе. Да, Акааши заражает людей, но ты не думал, что он спасёт всех, а не каких-то сто человек, если найдёт лекарство? — «Если», — желчно плюётся Кей. — «Если найдёт». А если нет? — Тебе пятнадцать, Тсукки. Ты даже не понимаешь, в какой мы все заднице оказались, ты не видел, что творилось до этого… — У меня убили брата! — повышает голос Кей, подскакивая на кровати. — Сожрали у меня на глазах! Как и моего лучшего друга! Как и моих родителей, наверное! Как могли тысячу раз сожрать и меня! Я видел больше, чем должен бы в свои чёртовы пятнадцать, и почему-то до сих пор жив, так что… Он осекается: Куроо поднимается на ноги, и, видимо, лицо у него страшное. При всей своей мальчишеской гордости Кей невольно подаётся от него назад, к стене, и Куроо останавливается прямо напротив и нравоучительно впечатывает ладонь Кею в грудь. Слышно, как под рёбрами наращивает темп его сердце. — Думаешь, ты один такой? — осведомляется Куроо с теми тлеющими угольками холодной вежливости, которые у него ещё остались. — У тебя одного погибла семья? Я потерял весь батальон. Мы с Бокуто отстреливали людей, с которыми учились и работали на полигонах. По моей вине умерла половина Некомы, просто потому что я повёл их туда, куда не следовало, — зрачки у Кея расширяются: об этом аспекте своих путешествий без команды Куроо ему никогда не рассказывал. — И ты не имеешь права, Тсукки, чёрт бы тебя побрал, кичиться своей скидкой на возраст, пока здесь у всех свои трупы за спиной. Акааши пытается это предотвратить и исправить. Если хочешь уйти — мы уйдём, но он поступает так, как должен, поэтому не смей, слышишь, не смей обвинять его в том, чего не понимаешь! Куроо отступает на шаг и почти слышит, как Кей с облегчением выдыхает за его спиной — явно почти мёртвый от страха. А потом мрачно добавляет: — Я говорю это как человек, которого Акааши пытал. Отправить тебя окучивать помидоры — сомнительное наказание, зная, каким воображением он располагает. Кей молчит. Молчит всё то время, что Куроо рассматривает свою ладонь, под которой только что билось чужое сердце, и пытается оценить тот ураган, который выворачивает ему все внутренности. А потом Кей негромко говорит: — Ты сказал «мы». — Что? — Мы, — повторяет Кей, делая к Куроо шаг. — Ты сказал: мы уйдём, — Куроо молчит, а Кей продолжает: — Что, не хочешь отпускать меня одного? Знаешь, что я всё равно сбегу, и не можешь позволить мне так рисковать? Куроо позволяет себе волчью усмешку сквозь зубы: он хорошо изучил Кея, но ничто не мешало Кею за восемь месяцев их знакомства изучать и его тоже. Потому что, как ни противно признавать, Кей прав. — Я дам тебе неделю, — наконец говорит Куроо. — Неделю, за которую ты решишь, что тебе нравится больше: копаться в грядках и слушаться старших здесь или рисковать своей жизнью и слушаться меня там. Я привёл тебя сюда, потому что ты этого хотел, и уведу, если хочешь, но… — А свои желания у тебя вообще имеются? Куроо бросает на Кея косой взгляд из-за плеча: тот приваливается к стене и выразительно поправляет очки средним пальцем. Ещё одна его любимая привычка посылать весь мир к чёрту своим единственно правильным мнением. — …но если ты собрался выживать, будь добр, делай это так, чтобы я потом не чувствовал себя засранцем, — завершает Куроо после паузы. — Спокойной ночи, Тсукки. Он выходит в коридор, провожаемый молчаливой палкой силуэта Кея, и сталкивается нос к носу с человеком, который поджидает его у двери. Акааши холодно сверкает взглядом в направлении Куроо — в полутьме так и видно, как блестят его глаза. — Он всё понял? — осведомляется он тоном директора, и Куроо почему-то чувствует себя нерадивым родителем. Хотя, по сути, так оно и есть. — Он подросток, — только и отвечает Куроо, — и жуткая заноза. Таким нужны ответы на то, кто придумал чёртовы законы физики и почему у человека две руки, а не четыре. Если бы ты с самого начала удовлетворил его любопытство… — И посеял бы панику среди людей? — Акааши отталкивается от стены и подходит к Куроо вплотную. Его бледное лицо в полутьме — аномально мёртвое, будто гипсовый слепок. — Пускай верят в светлое будущее. Моя задача — действительно спасти планету, а не умереть и оставить её переваривать саму себя. Один обиженный подросток не испортит мои планы. Куроо давит смешок: — Ты пригрозил выгнать Тсукки за ворота. — И я бы так и сделал, — спокойно кивает Акааши, — если бы не ты. Ты бы пошёл за ним, потому что привёл его сюда, и хочешь не хочешь — а с твоей совестью ты за него в ответе. За тобой пошёл бы Бокуто. А Бокуто уже моя прерогатива и моя… моя ахиллесова пята. На лице у Акааши не дёргается ни один мускул на этих словах, только слышится короткая пауза, будто он и правда думает, стоит ли говорить настолько личные в его понимании вещи кому-то такому, как Куроо. А Куроо способен только хрипло усмехнуться: — Ты и правда думаешь, что у меня есть совесть. Это даже мило. — Я понял это, когда после двух дней пыток ты заговорил, стоило мне вздохнуть в сторону Бокуто, — Акааши улыбается, и это выглядит жутко. — Никто не выдерживал два дня, Куроо. — О, так ты ведёшь счёт? У тебя есть статистика? Акааши игнорирует очевидную иронию в голосе Куроо так же, как он сам игнорирует этот своеобразный чёрный комплимент, и, проходя мимо, слегка хлопает Куроо по плечу: — Ты никогда не позволял другим людям умирать из-за тебя. Я это уважаю. И, улыбнувшись напоследок ещё раз, проскальзывает обратно в спальню к Бокуто. А Куроо задумчиво пялится вслед его обтянутой в домашнюю футболку спине и думает о том, какого чёрта это сейчас было. Заваливаясь спать, он почему-то вспоминает Некому. Лицо Яку впервые за последние месяцы отчётливо встаёт перед глазами. Светлая макушка Кенмы, ирокез Ямамото, зелень во взгляде Льва, и все они смотрят с осуждением, как будто говорят, что Акааши нагло лжёт: Куроо позволял другим умирать, и ещё как. Может, Тсукишима Кей — это его карма за мёртвых подчинённых, а его склочный характер — наказание Куроо за то, что вздумал тогда пререкаться с Яку. Потому что если бы он Яку послушал, а не послал, Некома не потеряла бы половину людей за одну ночь. У Куроо на ладонях до сих пор мозоли от лопаты, которой он вырывал могилы, а в ушах по ночам — чужие крики. И почему-то стойкое ощущение подросткового максимализма: никто в этом мире не понимает того, что понимает сам Куроо.