Как будто не настанет завтра

Кей вгрызается в четвёртый сухой хлебец подряд и говорит: — Я рассказал им про тебя. Всё, что знаю. Кроме… кроме Некомы. Он выглядит вполне спокойно, вот только Куроо видел, как он сначала пронаблюдал за тем, как еду пробовал он, а затем уже брал сам. И косые взгляды, которые Кей бросает по сторонам, от Куроо не укрываются. — Правильно, — одобряет он, слегка понизив голос. — Ни к чему им знать. Нам отдадут оружие и отпустят с миром. Вернёмся на юг или двинемся в обход на север, к Хоккайдо… Думаю, мы сможем запустить паром или угнать катер, в конце концов, это мало чем отличается от угона машины… — А Сендай? Куроо мнётся и вздыхает. Неприятно осознавать, но Савамуре он верит. — В Сендае небезопасно, — рубит с плеча он. — Карасуно сказали, что там целые толпы заражённых, в город попросту невозможно сунуться. Если это говорит целый отряд военных, то экс-армейцу и подростку в Сендае точно нечего делать. Кей упрямо поджимает губы: — Может, на них нападали, потому что это чёртова воронья стая? Вдвоём нас не заметят. — Ты вообще слышал, что я тебе сказал? — Куроо начинает сердиться. — Мы не сунемся в Сендай. — Куроо, я хочу увидеть дом. Требовательный тон Кея вызывает у Куроо зубовный скрежет. Однако развить эту тему он не успевает: хрустя брошенными прямо на пол упаковками от хлебцев, к ним подходит Савамура, за которым неотступно следует Суга. В его руках — рюкзак Куроо и его же двустволка. — Можете идти, — кивает им Савамура. Куроо подтягивается на ноги, Суга отдаёт ему имущество — правда, не без насторожённости во взгляде, будто ожидает, что Куроо тут же начнёт палить направо и налево. Куроо пытается дружелюбно улыбнуться, но чувство такое, словно он скалится: — Спасибо. Очень мило с вашей стороны. Савамура протягивает руку, и Куроо понимает, что он надеется на рукопожатие. Ладонь у Савамуры сухая и крепкая, Куроо сжимает пальцы так, что хрустят костяшки, просто из любопытства, но на чужом лице даже бровь не дёргается. Только улыбка выходит кривоватая. — Я обязан спросить, — Савамура отступает на шаг. — Не хотите остаться? Карасуно пригодились бы такие, как вы. Если вы выжили там, вы сможете помочь и здесь, я уверен, каждый из нас… будет рад пополнению в рядах. Куроо искоса смотрит на Кея с очевидным для всех и каждого любопытством. В вопросах типа «остаться — уйти» он ему не то чтобы целиком и полностью доверяет, потому что знает, насколько предвзятым Кей может выглядеть, ему просто интересно, какую эмоцию его лицо выдаст на этот раз. И его лицо выражает явное неодобрение. — Мы, пожалуй, откажемся, — миролюбиво говорит Куроо. — Спасибо за предложение, вы и без нас неплохо справляетесь. А мы… привыкли выживать своими силами. Савамура кивает. Вроде бы равнодушно, но в то же время с сожалением. Куроо понятия не имеет, как это у него получается — при полном отсутствии эмоций выражать такой их спектр. — Вот как, — только и говорит Савамура, — ладно. Удачи. Так они расстаются с Карасуно. Солнце переваливает за три четверти неба, когда они выходят за ворота. Куроо не оглядывается, неуверенный, что хочет что-то увидеть, да и оглядываться — дурная примета. Кей, то и дело поправляя лямки рюкзака, степенно шагает за ним, и только когда они сходят с протоптанной тропинки обратно на автостраду, по которой их конвоировали от ночлежки, говорит: — Они мне понравились. — Да ты что. А по лицу твоему видно не было. — Потому что я не хотел с ними оставаться, — Кей жмёт плечами, будто это само собой разумеющееся. Он молчит ещё пару секунд, явно пережёвывая вопрос на языке, и наконец спрашивает: — Мы идём в Сендай или нет? Куроо вздыхает. У вопросов Кея всегда особенный вкус, будто он мысленно желает людям подавиться ненужными словами, но сказать то, что он хочет и собирается услышать. А у Куроо с детства к словесным ядам иммунитет, поэтому он говорит: — Нет. Кей спотыкается на ровной дороге. Куроо равнодушно провожает взглядом поддетый ботинком камень. — То есть пойдём, — исправляется он, — если ты хочешь умереть. — Мне часто хочется придушить тебя во сне, — делится Кей и в приступе неожиданной любви завершает: — Но потом я вспоминаю, что у тебя иногда бывают неплохие шутки. Куроо посмеивается. Ему нравится, что хоть кто-то в их дуэте до сих пор не потерял чувство саркастического отношения к миру, потому что ему чем дальше, тем меньше хочется шутить и смеяться вообще. Состояние безнадёжности их положения накатывает как одна волна за другой: Куроо в упор не видит цели их уикенда по Японии, Куроо делает только то, что помогает ему не сойти с ума и не направить свой же пистолет себе в висок. Он пытается спасти Кея. Спасти от той участи, о которой он последний год думал для себя. Потому что Куроо — тщедушный ублюдок, и сказать, что самое простое решение кажется ему самым заманчивым, значит не сказать ничего. Кажется, они идут куда-то на юг — в направлении, противоположном тому, куда они шли до встречи с Карасуно. Кей смотрит себе под ноги, футболит мелкие камни, попадающиеся по дороге, и молчит, и Куроо это немного настораживает — молчит Кей, конечно, большую часть времени, но он умеет молчать по-особенному, и этот тип молчания означает, что он либо обижен, либо о чём-то думает. — Не можешь пережить, что они напали на тебя настолько тихо, что ты даже на помощь позвать не успел? — заботливо интересуется Куроо. — Или перевариваешь тот факт, что пацан на полголовы ниже тебя умеет пользоваться оружием лучше? — Я бы убил его за пару секунд, если бы они все не застали меня врасплох, — пфыкает Кей. — Нет. Просто… А, да неважно. И Куроо делает одну из глупейших ошибок в своей жизни: «неважно» Кея он просто игнорирует. А как раз этого — записать себе в блокнот по воспитанию трудных подростков и выделить перманентным маркером — делать не стоит ни за что, никогда и ни при каких обстоятельствах. Потому что «неважно» Тсукишимы Кея оборачивается для Куроо серьёзными проблемами. Они устраиваются на ночлег в здании давно разграбленной и абсолютно пустой заправки. Пока Куроо бродит между полок с грустной надеждой найти что-нибудь съестное, Кей привычно лезет за прилавок в поисках сигарет. Куроо под ноги бросают две мятые пачки, Кей сухо улыбается из-за кассы: — Держи, можешь травить себя и дальше. Куроо играючи прикладывает руку к сердцу: — Что бы я без тебя делал. Кей в ответ только хмыкает, и это «хм» можно оценить по градации от «жил бы себе счастливо без дополнительного груза на шее» до «помер бы в первой же канаве и сгнил на радость заражённым». Куроо не знает. Куроо только радуется сигаретам и — солнце медленно закатывается за линию горизонта, крася небо во все оттенки оранжевого — ещё одному прожитому дню. Кей вызывается дежурить первым, и Куроо охотно укладывается на выволоченную из подсобки скрипучую кушетку. Сам Кей падает в кресло за прилавком продавца при маленьком магазинчике, тяжело кладёт ноги в ботинках на стол и принимается чистить свой пистолет. С оружием он обращается щепетильнее самого Куроо — его пистолет за девять месяцев обихода выглядит как новый. Кажется, даже новее, чем попал к нему от Куроо изначально. Куроо наблюдает за ним с кушетки пару долгих минут, а потом Кей, видно, замечает его взгляд и косится исподлобья: — Что? — Опять держишь рукоятку при чистке неправильно, — Куроо издаёт сухой, прокуренный смешок. В горле приятно першит травящим никотином. — Ну да ничего. Я тут всё думаю — куда дальше? Вернёмся обратно к Фукуродани? Попробуем найти Некому? Кей поднимает бровь: — С чего бы? — Извиниться за всё хорошее, — бурчит Куроо. Он сам не будет рад встрече с Яку, но раз Карасуно недавно их видели — Некома может быть где-то неподалёку. Куроо хочет хотя бы знать, как они, иначе какой из него командир. Пусть ответ заранее напрашивается на язык. — А может, ты хочешь найти какую-нибудь заброшенную ферму и осесть там, м? Возвести забор, украсть пару кур, создать хозяйство… Потом мы присмотрим тебе какую-нибудь девчонку посимпатичнее, у меня будут внуки… Куроо осекается, понимая, что шутка зашла слишком далеко. Понять это легко: Кей смеётся. Не своими вымученными и выдавленными из тюбика ладно-так-и-быть-иронии смешками, не своими дохлыми «пф» и «хм», которые Куроо ненавидит, а действительно смеётся. Искренний смех у Тсукишимы Кея звонкий и почти мальчишеский. Это чудо Куроо лицезрит не дольше пары секунд — а потом Кей сдвигает брови на переносицу и говорит: — Это действительно была лучшая шутка за весь чёртов апокалипсис. Сначала присмотри кого-нибудь себе, а потом сватай непонятно кого ко мне. Всё равно откажусь. Куроо уже не может остановиться: — Предложишь свою кандидатуру мне в женихи? — Фу. Кей и правда бегло морщится. Затем зависает в пространстве — наверняка обдумывает перспективы — и морщится ещё раз, с явно большим отвращением. Куроо откровенно весело, он продолжает фыркать на своей кушетке, даже когда выравнивает дыхание и пытается заснуть. А Кей бросает ему в спину: — Давай сначала позаботимся о спасении наших задниц, а потом об устройстве личной жизни, ладно? Куроо, не оборачиваясь, хмыкает: — Разумеется. Нам же светит когда-нибудь их спасти. Кей не отвечает, и Куроо так и проваливается в сон — с мутной головой и без какого-либо плана на завтра. На повестке каждого дня у него действительно лишь один пункт — выживание, в приоритете у него только Кей, припасы и иллюзия безопасности, где-то там, недосягаемая и почти несуществующая.

***

Куроо просыпается с первыми петухами. Просыпается и понимает, что что-то не так. — Тсукки, — зовёт он, первым делом нашаривая рукой пистолет, — ты забыл разбудить меня? Моё дежурство должно было начаться три часа назад. Если ты заснул, останешься без… Он поворачивается к посту Кея за кассой продавца и обнаруживает только пустое кресло. — Тсукки? Между полок не слышно ни единого вздоха или чужого шага. Куроо подбирает свой рюкзак, встаёт со скрипучей кушетки и на всякий случай обходит весь магазин. Кея и его припасов нет нигде — только на выдвижном ящике, где всё ещё лежат уже никому не нужные деньги, явно чьим-то пальцем по пыли выведено односложное «Сендай». Куроо срывается на злобный рык: — Мелкий засранец!.. Он вихрем вылетает из магазина, пока в голове медленно возводятся небоскрёбы из виртуозных ругательств. Куроо мог предугадать это, мог понять, что значит поведение Кея, мог влезть в его голову и там найти горящую неоновую компасную стрелку, указывающую прямиком на чёртов Сендай. Кею тысячу раз объяснили, что туда не сунуться и даже не подойти, а он всё равно пошёл — наплевав на то, что может заразиться, погибнуть, заблудиться по дороге или увидеть то, что ему видеть не надо. Поэтому Куроо, крепко стиснув зубы, просто выбегает под первые лучи солнца и несётся прямо по автомагистрали — вперёд, к дорожным указателям с названиями городов. В его голове мысли — одна хуже другой. Как давно ушёл Кей? Сколько у него часов форы? Где его дом и как его искать в огромном городе? Если вообще будет что искать. Кея убьют, однозначно убьют, и Куроо будет в этом виноват. Ещё один человек, погибший по его вине. Куроо преодолевает несколько километров на чистом адреналине, не способный сосредоточиться ни на чём, кроме выискивания в поле зрения знакомой блондинистой головы в очках. Кричать он слишком опасается, не собираясь выявлять у себя суицидальные наклонности раньше времени, и даже если Кей услышит — не явится. Потому что свалил посреди ночи, полностью проигнорировав запреты и резонные доводы Куроо, и когда Куроо его найдёт, то непременно убьёт, просто потому что он заслужил. Куроо понимает, что ступил в город, когда по бокам вырастают первые одноэтажные дома. Он слепо идёт по автостраде, толком даже не зная, куда и зачем, тыкаясь по сторонам взглядами, как слепой котёнок. Ругательства иссякают на втором часе бега, желание прикончить Кея постепенно тухнет на третьем, а когда солнце переваливает за полдень, и Куроо приходится передвигаться от дома к дому чуть ли не пластом, чтобы не попасть в поле зрение бродящих по улицам заражённых, он молится только на то, чтобы найти Кея живым. Потерять ещё кого-то после девяти месяцев выживания — Куроо на это не согласен. Савамура не обманывает. Заражённых и правда слишком много. Куроо видал и похуже, на зачищенных им с Бокуто территориях под ногами вместо земли и бетона были трупы, но здесь эти трупы живы, и в этом главная проблема Куроо. Он взваливает на плечо свою двустволку, от души надеясь, что ей не придётся пользоваться: выстрелы всегда привлекают внимание, но лучший штык-нож у Кея, Куроо располагает лишь охотничьим и коротким. Мысль отыскать где-нибудь хорошее мачете приходит ему в голову только сейчас, и Куроо от души сожалеет, что не раньше. Он слепо идёт по улицам, убивая лишь тех, кто обратит на него внимание. Полуденное солнце жарит в голову, волосы успевают сваляться и сделаться одного цвета с дорожной грязью, штанину Куроо рвёт, а нож вытирает о собственную футболку, которая пропитывается чужой кровью и внутренностями. Он мечется между заражёнными, надеясь, как собака, учуять хоть что-то, что приведёт к Кею, только бы не запах свежей крови. Куроо пытается думать. Что он знает о семье Кея? Они жили на окраине, говорил Кей. Неподалёку от дома было озеро… или лес? Город придётся обойти по периметру. И что потом? Проверять все подходящие под скользкое описание девятимесячной давности, пока в одном из них Куроо не найдёт разбитую фотографию с блондинистым подростком, кривящим нос от камеры? Куроо не знает, как Кей выходит на фотографиях, но полагает, что улыбаться он не умеет даже для фото. Куроо даже не помнит, чтобы Кей улыбался искренне и потому что счастлив. Да и неудивительно — в подобных условиях. Куроо берёт от центра, в котором виднеются полуразрушенные небоскрёбы, подальше к окраинам. Заражённых здесь встречается меньше, однако они начинают доставлять Куроо большие проблемы. Он устаёт — вытягивает руку с ножом и понимает, что та слегка подрагивает на весу. Ноги стоптаны в кровь, а руки не чувствуют тяжести оружия уже давно, так что терпеть усталость Куроо приноровился, но несколько часов в выжженном городе (вода осталась в рюкзаке Кея, а из магазина на заправке Куроо брать не стал, вылетев оттуда, как на крыльях) делают из него медленно жарящееся на солнце яйцо. Он уже сомневается, что найдёт Кея, и в открытую хочет убраться из Сендая к чёрту, пока его здесь не убили, но упрямство и страх, открытый страх потерять Кея насовсем, заставляют его идти дальше. Куроо останавливается прямо посреди какой-то улицы, усаживается на мусорный бак возле одного из домов и закуривает. Хочется пить, есть и немного сдохнуть. Он зажимает сигарету в зубах, почти лениво смотрит на двоих заражённых, которые медленно, явно принюхиваясь, бредут к нему через дорогу. Куроо они учуют буквально через пару секунд — есть время сделать затяжку. Когда он выбрасывает из рукояти ножа лезвие, на него обрушивается что-то сзади. Куроо роняет сигарету, которая тут же теряется где-то в траве, мусорный бак кубарем, с ужасным грохотом катится по асфальту рядом с ним. Куроо опрокидывают на спину, выбивая воздух из лёгких, а в следующее мгновение над ним повисает лицо — обтянутый кожей череп, налитые кровью и гниющие белки глаз, чёрный провал рта, из которого несёт трупным запахом разложения и смрада. Челюсть клацает над самым носом Куроо, но тот чудом успевает увернуться и перекатиться на бок. Пальцы заражённого, подкравшегося из-за спины, дёргают его за футболку, Куроо рвётся из чужой хватки в сторону, выпутываясь из лямок рюкзака, и тот, гремя консервами, со стуком падает где-то за его спиной. Куроо разворачивается лицом к нападающему и, не давая себе опомниться, с разворота всаживает ему тяжёлым ботинком по рёбрам. Тот с вялым бульканьем валится на бетон, и Куроо, перехватывая нож лезвием вниз, направляет его аккурат в лоб. Охотничьи ножи не предназначены для пробивания человеческих черепов, но Куроо плевать. Он бьёт по рукояти ладонью, всаживает её глубже, пока тело под ним не перестаёт дёргаться и не замирает. Куроо кривится, поднимается, выискивая глазами рюкзак, и его сбивают с ног во второй раз. И на этот раз двое. Куроо сдавленно охает: учуявшие его заражённые наваливаются разом, пытаясь дотянуться руками куда угодно, лишь бы вырвать кусок плоти. Скрипя зубами, Куроо на ощупь размахивается ногой, выбрасывает лезвие ножа куда-то за спину, но слышит только чужое рычание. Вес сразу двоих пополам со смрадным запахом заставляют Куроо почти согнуться пополам, подобрав колени к груди, и он держится лишь чудом, но только до тех пор, пока не слышится выстрел, затем второй — и оба тела на нём обмякают неподвижными мешками. Куроо неверяще сбрасывает их с себя и, отряхиваясь, медленно поднимается на ноги. За его спиной посреди улицы с дымящимся в руке глоком стоит Кей. — Сто шесть — девяносто восемь в мою пользу, — хрипит он, опуская пистолет, и Куроо видит, как дрожат его губы. По грязному лицу размываются светлые дорожки слёз — Кей явно плачет или плакал недавно, Куроо за своей глазной пеленой не видно. Он подбирает свой рюкзак и дважды спотыкается, пока хромая идёт к Кею через пол-улицы с ножом в руках. Останавливается напротив него, так и не зная, что ему хочется сделать больше — обнять или ударить. — Идиот, — наконец выплёвывает он, определившись. — Живой. И такой идиот. Кей, перебарывая свои эмоции, холодно щурится: — Я тебе жизнь спас. — Этого бы не понадобилось, если бы ты сюда не сунулся! — рявкает Куроо. — В Сендай! После того как тебе тысячу раз сказали, что здесь, нахрен, опасно, что здесь проще сдохнуть, чем сделать шаг! Кей вздёргивает подбородок. Куроо только сейчас замечает на нём пару ссадин, а ещё старый шрам — интересно, откуда. — Я-то не умер. А вот ты мог. — Мне тебя поблагодарить? — ядовито интересуется Куроо. Теперь, когда он знает, что Кей цел и невредим, вся радость от воссоединения куда-то улетучивается, и он вспоминает о своей утренней идее угробить его и закопать, когда найдёт. — Ладно. Спасибо, блять, что спас мне жизнь, когда я пытался вытащить тебя из этого рассадника заразы, в который ты сунулся, абсолютно наплевав на все меры безопасности, на все предупреждения и запреты, попросту свалив во время своего дежурства, забрав половину припасов и даже не потрудившись… — Хватит, — в голосе Кея впервые за долгое время что-то надламывается. Лицо у него осунувшееся, взгляд — усталый, и Куроо даже кажется, что глаза за стёклами очков поблёскивают. Неужели Тсукишима Кей умеет плакать? — Куроо, хватит. Пожалуйста. «Пожалуйста» из уст Кея тоже услышишь нечасто. Что ни день, то новая аномалия из ряда вон. И вместо того, чтобы сделать с Кеем всё, что он хотел, Куроо только мрачно спрашивает: — Стоило оно того? — Кей не отвечает, глядя себе в ноги и глотая дорожную пыль. — Нашёл свой дом? Посмотрел на развалины? На этот раз Кей снисходит до ответа — молча лезет в карман своих поношенных джинсов (кажется, отданных ему ещё Акааши) и протягивает Куроо сложенный пополам листок бумаги. — Забрал оттуда, — говорит Кей, когда Куроо его разворачивает. — Всё равно он бы никому не понадобился, в доме пусто, внутри всё перевёрнуто… Листок бумаги оказывается фотографией: семья на лужайке перед домом. Кея узнать легко, здесь ему на вид лет двенадцать, он обнимает парня на две головы выше себя и — Куроо хмыкает — улыбается. В стёклах съезжающих на переносицу очков отражается солнце. Куроо переводит взгляд на настоящего Кея. В его очках отражается разве что страшно нахмуренное лицо Куроо. — Не знал, что ты умеешь демонстрировать что-то ещё, кроме недовольства, — наконец говорит Куроо, возвращая Кею фотографию. Он понятия не имеет, что Кей будет с ней делать: доставать по ночам и любоваться мёртвой семьёй? Так он лишь убьёт себя быстрее. — Этот парень возле тебя — Акитеру? Кей кивает. Фото он прячет обратно в карман, на Куроо не смотрит, когда говорит: — Мы только купили этот участок. Оно валялось в разбитой рамке возле камина. Кто бы ни разнёс наш дом, его вряд ли заботили… семейные ценности. Куроо хочется саркастически рассмеяться. — Апокалипсис на дворе, Тсукки, — фыркает он. — К чёрту семейные ценности. А ты… ты сунулся в Сендай за чёртовой фотографией! Подставил и себя, и меня! Я думал, что в лучшем случае найду твоё мёртвое и наполовину съеденное тело, я… я думал, что мне вообще не светит тебя найти! — и, разворачиваясь с намерением сваливать отсюда подальше, пока на два выстрела не сбежались ещё заражённые, жёстко припечатывает: — И я думал, что ты умнее. Одна миллисекунда, две. Кей вспыхивает: — Это не у тебя на глазах сожрали всех, кто был тебе дорог! — Поэтому ты решил, что сегодня прекрасный день, чтобы это изменить? — Куроо оборачивается к нему. Спорить ему не хочется, орать на Кея себе дороже, но его упрямство понемногу выводит из себя. Куроо взял его с собой на условии, что Кей будет слушаться, и это условие вот уже который раз ими обоими стоически игнорируется. — Тсукки, ты мог сдохнуть. И я, сунувшись за тобой, тоже мог. Понятия не имею, что там у тебя за сентиментальные порывы в душе, но то, что ты сегодня сделал, — неоправданно, рискованно, тупо, дважды, нет, трижды тупо! У Кея в горле глухо клокочет обида. Обижаться он умеет — и пусть, Куроо знает, как поставить его на место. — Я спас тебя, — сплёвывает Кей, и Куроо удивляется, как ему ещё кислотой не разожгло внутренности. — Прости, что ты сунулся сюда вслед за мной, но я этого не просил, вообще-то! Я ушёл без тебя специально, чтобы ты не помчался спасать меня так, будто это я тут единственный, кому нужна помощь! Куроо фыркает: — То есть ты предлагаешь меня спасти? От чего — от апокалипсиса? Ну, давай, вперёд. Я посмотрю, как у тебя получится, учитывая, что хренов апокалипсис здесь, блять, на каждом шагу. — Да ты посмотри на себя, — Кей сердито складывает руки на груди. — Ты же чёртова машина для убийств. У тебя ведь наверняка и счётчик внутри стоит — если в день убить меньше, будешь чувствовать себя неполноценным. И ты рванул за мной из Фукуродани не потому, что пёкся обо мне, тебе просто осточертело сидеть там на заднице ровно и ни черта не делать. Тебе настолько плевать, что делается с людьми, что ты даже пытался оправдать Акааши! А он выращивал у себя в лаборатории монстров, как будто их и без него не хватало! Ты армеец, повёрнутый на том, что всё должно быть по твоей указке, ведь только ты один на всей планете знаешь, как лучше… — А, — Куроо обрывает его сухим, яростным смешком, — то есть ты здесь знаешь, как лучше. Раз так, почему бы тебе и дальше не выживать в одиночку? А я посмотрю, сколько ты протянешь. Лицо Кея белеет — по взгляду, видимо, понимает, что Куроо не шутит. А Куроо и правда осточертело шутить. Они смеряют друг друга яростными взглядами — стоит только махнуть красной тряпкой, чтобы Кей вспыхнул, как спичка, и сгорел окончательно. В горле у Куроо булькает его собственная злость, а ещё немного обида на вполне ожидаемую неблагодарность. Куроо, в конце концов, научил Кея выживать, подставлялся ради него, и не раз, и вот как о нём думали всё это время? Куроо даже смешно. — Почему бы и нет, — наконец выплёвывает Кей. — Я прекрасно проживу и без тебя. И всегда мог прожить, если хочешь знать. — Вот и отлично. Можешь идти. — Уйду. — Уходи. Куроо иронично поднимает бровь, Кей сжимает губы в полоску — бесится. Куроо даже любопытно, сдастся ли он, подстегнётся ли откровенной провокацией, и Кей подстёгивается, заводится с пол-оборота и даже не собирается искать педаль тормоза. — Спасибо за уроки выживания, — бурчит Кей, поправляя лямки рюкзака. — И за пистолет. Когда всё это закончится, выпущу книгу с твоими советами. — Я бы глянул, — хмыкает Куроо. — Ладно. Значит, расстаёмся. Приятно было девяносто восемь раз спасти твой зад. — Ага, — Кей говорит это уже вслед его спине, потому что Куроо разворачивается, но ему просто необходимо поставить в разговоре жирную точку. — Приятно. На секунду Куроо останавливается, уже сделав шаг в сторону. Он понимает, что извиняться и уступать не собирается никто, сам же чувствует только глухую ярость — раз так, наверное, Кею и правда будет без него лучше. Никаких ограничений, никаких расписаний подъёмов и ночных дежурств, никакого учёта потраченных пуль, только полная свобода действий. Пусть он будет предоставлен сам себе. Куроо хотя бы не будет мучить совесть, когда он умрёт. И они расходятся в разные стороны.